Страница 70 из 78
Такой человек мог бы разобрать двадцать шесть листов Гейла лучше, чем кто угодно в моем здании. И он служил в другом ведомстве, то есть вне досягаемости тех, кто контролирует канал в Бюро.
Но прежде чем показать ему хотя бы страницу, следовало убедиться, что он чист.
Ленц работал в комнате на четвертом этаже, которую ему выделили как прикомандированному. Узкая, маленькая, с одним окном во двор, стол, два стула и картотечный шкаф, взятый напрокат.
Я зашел к нему в среду, около одиннадцати, с папкой по облигациям под мышкой.
Он сидел за столом и писал. Перед ним лежали три стопки бумаг, выровненные по краю с точностью до четверти дюйма. Пиджак висел на спинке стула, рукава рубашки были застегнуты у запястья.
— Митчелл. — Он не поднял головы, дописывая строку. — Садитесь.
Я сел. На столе стояла чашка чая с блюдцем поверх, чтобы не остывал.
— Ричмондские экземпляры пришли, — сказал я и положил папку. — Восемнадцать штук всего. Гравер один, зазубрина на розетке повторяется.
Ленц отложил ручку, надел очки и раскрыл папку.
Он смотрел снимки пять минут молча, по одному, откладывая в сторону просмотренные ровной стопкой. Потом сказал:
— Номера идут не подряд.
— Верно.
— Это ошибка изготовителя. — Он постучал ногтем по краю снимка. — Настоящие серии распределяются по эмиссиям. Он взял диапазон из одной эмиссии и раскидал по всем экземплярам, включая те, что по дате не могли попасть в этот диапазон. Кассир в Ричмонде поймал именно это.
— Я вчера то же самое отметил в записке.
— Я читал вашу записку. — Ленц снял очки. — Она составлена правильно, но вы указываете вывод раньше основания. Сначала основание, потом вывод. Иначе в суде из вас вытянут, что вы додумали.
— Учту.
— Не учтете, — сказал Ленц. — Все следователи так говорят.
Он закрыл папку и придвинул к себе чашку. Снял блюдце, отхлебнул и вернул блюдце на место.
Я позволил поболтать еще минуты три, мы сверили, кто запрашивает сведения из банков и кто пишет в казначейство по эмиссиям.
Потом сказал, будто вспомнив:
— Ленц, у меня к вам вопрос не по этому делу. По процедуре.
— Спрашивайте.
— Мне, вероятно, придется в ближайшее время просить ордер на прослушивание. Не по облигациям, по другому делу. Я такого никогда не делал. Хочу заранее понять порядок.
Ленц откинулся на спинку стула.
— На телефон или на помещение?
— На помещение. Контора, обычный офис в деловом квартале.
— Тогда сложнее. — Он говорил, как читал инструкцию. — Вам понадобится письменное представление с изложением оснований, санкция руководителя вашего отделения, затем ходатайство в суд через прокуратуру. Основания должны быть конкретные, какое преступление, какие лица, почему иными способами сведения получить нельзя. Последнее суды проверяют строже всего.
— Сроки?
— От подачи до постановления от недели до месяца, в зависимости от судьи и от того, насколько убедительно написано представление. — Ленц взял ручку и постучал ею по столу. — Что за контора?
Я ответил не сразу, чтобы это выглядело как обычная заминка человека, прикидывающего, можно ли говорить.
— Юридическая фирма на Кей-стрит. «Холт энд Дэвис». — Я пожал плечом. — Дело пока сырое, я его толком не начинал. Но если начну, то, по моим прикидкам, к установке буду готов не раньше следующей недели. Хочу к этому времени иметь бумаги в порядке.
Ленц молчал ровно две секунды.
Я смотрел ему в лицо, не отводя глаз и не задерживая взгляд дольше обычного.
Ничего не произошло.
Ни движения век, ни изменения в дыхании, ни того едва заметного замирания рук, какое я видел у Мерфи в Спрингфилде, когда он читал заключение металлурга. Ленц продолжал постукивать ручкой по столу в прежнем ритме.
— Это слишком рано, — сказал он. — Если вы рассчитываете на следующую неделю, представление подавайте не позже сегодняшнего дня. Иначе не успеете.
— Так рано?
— Прокуратура держит такие ходатайства очень долго, — сказал Ленц. — Не потому, что работает медленно, а потому, что переписывает за вами. — Он положил ручку. — И вот что, Митчелл. Юридическая фирма это плохой объект для прослушки.
— Почему?
— Адвокатская тайна. — Он произнес это так, как произносят название болезни. — В помещении, где юрист говорит с клиентом, вы неизбежно запишете разговоры, записывать которые не имеете права. Судья это понимает и потому откажет, если вы не докажете, что фирма используется как прикрытие, а не как фирма. Значит, вам нужны сначала документы, а потом уже микрофон. Не наоборот.
— Какие документы?
— Финансовые, — сказал Ленц. — Всегда финансовые. Разговоры можно оспорить. Проводку оспорить нельзя, она либо была либо нет.
Он отодвинул мою папку.
— Возьмите. Принесите завтра переделанную записку, с основаниями впереди выводов.
Я забрал папку и встал.
— Спасибо, Ленц.
— За что?
— За консультацию.
— Это не консультация, — сказал он, надевая очки и берясь за ручку. — Это порядок. Консультация это когда я объясняю, как его обойти. А я такого не делаю.
Я вышел, притворив дверь.
В коридоре четвертого этажа пахло мастикой. Кто-то нес стопку папок, кто-то говорил по телефону за приоткрытой дверью. Внизу, во дворе, разгружали фургон.
Я прошел до лестницы и остановился у окна.
Ни удивления, лишнего вопроса или попытки уточнить, кто именно интересует меня в конторе на Кей-стрит. Человек, связанный с Реестром, услышав про прослушку у Холта, сделал бы что-нибудь.
Переспросил бы, уточнил, задержал бы взгляд на полсекунды дольше нужного. Ленц вместо этого сказал, что нужно поторопиться и объяснил, почему я не успею с бумагами.
Оставалось одно, проверить, выдаст ли он меня?
Если через неделю Гейл сообщит, что в конторе засуетились и заговорили о прослушке, значит, Ленц не тот, за кого себя выдает, я потерял человека, но сохранил дело.
Если в конторе будет тихо, значит, двадцать шесть листов можно отдать в надежное руки, не связанные с Реестром.
Я спустился на свой этаж.
За стеклянной перегородкой Томпсон говорил по телефону, держа у уха трубку и разглядывая на свет незажженную сигару.
Связь с Гейлом мы условились держать через тайник.
Ни телефона, ни встреч без крайней нужды. У ограды старого кладбища на Джорджия-авеню, в квартале от его дома, стояла тумба с рекламными афишами, оклеенная в четыре слоя.