Страница 46 из 78
Тонкий, высокий, на одной ноте, он не был похож на ветер в трубе или скрип балок.
Он тянулся ровно, не меняясь и не прерываясь, секунд десять. Потом еще столько же.
Потом смолк.
Я снял со стены свечу, взял фонарь и вышел в темный коридор. Дом молчал. Половицы стыли под ногами.
Откуда-то из глубины восточного крыла, там, где, по словам доктора Кэмпбелла, находилась зимняя оранжерея, донесся отчетливый звон разбитого стекла. Я вышел из комнаты и торопливо отправился на звук. Потом перешел на бег.
Коридор второго этажа тянулся во всю длину дома, на бегу пламя свечи в моей руке легло горизонтально и погасло. Я сунул огарок в карман и дальше шел с фонарем.
Узкий белый луч прыгал по дубовым панелям, по портретам в потемневших рамах, по закрытым дверям. Лестница в восточное крыло была уже и круче главной. Снизу тянуло холодом и мокрой землей.
Оранжерея пристроена к дому со стороны, обращенной к материку. Длинная стеклянная галерея на кирпичном цоколе, футов сорока в длину.
Стекла в ней были старые, с фиолетовым отливом, в частом чугунном переплете. Половина рам не мылась, судя по виду, лет десять.
Дверь стояла приоткрытой.
Я толкнул ее плечом, держа фонарь в левой руке и вошел.
Внутри было холоднее, чем в доме, и пахло совсем иначе, землей, прелым листом, ржавой водой в поддонах. Отопление сюда, судя по всему, давно не подавали.
Чугунные трубы вдоль стен стояли ледяные. Растения в горшках и кадках почти все погибли.
Черные скрюченные стебли, сухие пальмовые вееры, торчащие из земли, как ребра. Живыми остались только несколько кустов в дальнем конце да плети чего-то ползучего под потолком, где сохранилось хоть какое-то тепло.
Луч фонаря наткнулся на осколки стекла.
Одна из нижних рам выбита. Не вся, а два стекла из четырех, осколки веером лежали на кирпичном полу.
Ветер входил в пролом ровной струей и шевелил сухие листья по всей галерее, отчего казалось, что оранжерея дышит.
Я присел на корточки у пролома и посветил фонарем. Осколки лежали внутри, на полу оранжереи.
Не снаружи. Значит, стекло выбито изнутри наружу. Или задето чем-то изнутри и от этого оно вывалилось.
На подоконнике стоял глиняный горшок. Причем стоял неровно, сдвинутый к самому краю.
Рядом на кирпичах валялся такой же, но разбитый. Всюду черепки, сухая земля рассыпалась веером.
Вот он-то, судя по всему, и полетел в раму. Горшок тяжелый, рама старая, стекло вылетело от удара.
Кто-то в темноте зацепил горшок и снес его локтем или бедром.
Я поднял фонарь и повел лучом по галерее.
Пусто. Дверь в дальнем конце, ведущая наружу, в сад, закрыта, но не заперта.
Я проверил, щеколда откинута. Отсюда можно выйти во двор и обогнуть дом снаружи, за полминуты оказавшись у любого из трех входов.
Я вышел на две ступени наружу, в снежную крупу и опять посветил.
Дорожка перед дверью вымощена плитняком, снег на ней не держался, его сдувало. Никаких следов.
Ветер бил в лицо, где-то за черной массой сада ровно гудело море.
Я вернулся внутрь и затворил дверь. Теперь можно осмотреться.
Пошел вдоль стеллажей, поднося фонарь к каждому горшку. Мертвая герань. Еще одна.
Кадка с чем-то, обглоданным сухостью до палки. Ряд пустых горшков, вложенных один в другой.
Ящик с пересохшим торфом. Лейка. Садовые ножницы на гвозде. Я снял их и осмотрел лезвия под лучом. Ржавые, тупые, в засохшей зелени. Не то.
На третьем стеллаже от входа, в ряду одинаковых глиняных горшков, я заметил кое-что необычное.