Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 21 из 78

Дэйва я поймал на другой день у лифтов, где он изучал доску объявлений с таким сосредоточенным видом, будто там висели тайны мироздания, а не расписание дежурств и объявление о продаже подержанного «Бьюика».

— Ага, — сказал он, не оборачиваясь. — Флоридский герой. Загорел, между прочим. Возмутительно.

— Дэйв.

— Знаю. — Он оторвался от доски, оглядел коридор, быстро, привычно, и мотнул головой в сторону окна в конце коридора. — Пошли, тут душно.

Мы встали у подоконника, подальше от чужих ушей. Дэйв прислонился плечом к раме, засунул руки в карманы и минуту молча смотрел, как внизу по мокрой Пенсильвания-авеню ползут автобусы.

— Тебя сняли с Реестра, — сказал я.

— Совершенно верно, — согласился он весело, и веселья в этом было ровно столько, сколько в улыбке дантиста. — В январе. Пока ты в холмах отстреливался от двух кланов сразу, я тут героически перекладывал бумажки. Пришла резолюция: дело о складе у Анакостии передается профильному подразделению в интересах следствия. Красиво звучит, а? «В интересах следствия». Я эту формулировку теперь на надгробии просить буду. — Он усмехнулся. — Меня к нему больше на пушечный выстрел не подпускают. Даже кофе мимо той двери носить не разрешают.

— Копал?

— Начал копать. — Улыбка сошла. Он глянул на меня искоса. — И знаешь, что скажу, приятель? Радуйся, что отвели.

— Дэйв…

— Нет, ты послушай. — Он выпрямился. — Считай сам. Ты заварил эту кашу, потом тебя отправили в Спрингфилд, в самую глушь, и там тебя чуть не пришили. Это не невезение, Итан. Это прополка. Кто-то наверху аккуратно, по одному, выдергивает из грядки всех, кто способен довести дело до конца, и сажает вместо них удобных.

— Кирни очень удобный.

— Он полгода будет собирать материалы, потом еще полгода систематизировать, а потом закроет за недостатком улик, и все вздохнут с облегчением. — Дэйв помолчал. — Не лезь. У тебя Николь. Дом. Имя вернули, звание вернули, тебя в газетах печатают. Тебе есть что терять, впервые за год. Не лезь.

Он сказал это не как трус. Он сказал это как человек, который уже обжегся и не хотел смотреть, как обжигаюсь я.

Брэдшоу я звонил в тот же вечер. Не из офиса, а из автомата у аптеки на углу, где пахло мокрым асфальтом и вывеска с зеленым крестом мигала через раз.

Набрал Майами, скормил автомату горсть монет и слушал длинные гудки, глядя, как за стеклом будки идет мокрый снег.

Когда-то Брэдшоу помог мне размотать банк, через который шли платежи реестра. Тихий человек, дотошный, из тех, кто читает колонки проводок, как другие читают спортивную страницу. За эту помощь его и задвинули, когда меня отправили в Спрингфилд.

Трубку он снял на восьмом гудке.

— Брэдшоу.

— Это Митчелл.

Молчание длилось секунды три, ровно столько, сколько надо человеку, чтобы узнать голос и все понять.

— Митчелл, — сказал он ровно, без тепла. — Слышал, ты теперь знаменитость. Видел карточку в газете. Поздравляю.

— Мне нужна помощь. По старому делу. По банку.

— Нет.

— Я даже не сказал, что…

— И не говори. — Голос стал тише и тверже. — Я знаю, о чем ты. Ответ нет.

— Брэдшоу, послушай…

— Меня восстановили недавно. — Он говорил быстро, будто торопился выговорить, пока не передумал. — Вернули должность, выслугу, вычистили личное дело, будто ничего и не случилось. Знаешь, чего мне это стоило? Я ходил по краю. Жена не спала. Дети спрашивали, почему папа перестал ездить в командировки.

— Я понимаю.

— Не понимаешь. — В трубке щелкнуло, автомат сожрал очередную монету. — Ты холостяк с собакой, а я со всей этой конторой на шее. Я тебе помог пару раз. По совести, потому что ты был прав. И потом за это расплачивался. — Молчание. — Второй раз я не потяну. Не потому, что струсил. Потому что не имею права.

Я молчал.

— Не звони мне больше по этой теме, — сказал Брэдшоу устало. — Ни с этого автомата, ни с какого другого. Мне жаль, что так вышло. Ты хороший агент, дело ты вел верно. Но я выхожу из игры. Совсем. — Короткая тишина. — Береги себя.

Он положил трубку. Я постоял, слушая гудки, потом повесил свою и вышел на снег.

Дома Николь заметила все с порога, но, как всегда, не сказала ни слова сразу.

За ужином я гонял вилкой еду по тарелке, отвечал невпопад и дважды переспросил про то, что она уже говорила. Кассия, чуя настроение, легла у моих ног и не отходила.

Брут, которому на настроения хозяев было решительно наплевать, деловито дежурил под столом на случай, если что-нибудь упадет.

После ужина я ушел в кабинет. Достал из шкафа картонную коробку, из-под ботинок, выложил на стол то, что в ней хранил.

Не служебные папки, которые я сдал по описи, когда меня отстраняли, а мои документы. Выписки, наброски схем, копии банковских проводок, столбцы имен, обведенные и перечеркнутые.

Все, что я успел собрать до того, как меня выставили из дела и отправили в Миссури. Я не сдал их. Никому про них не говорил.

Николь встала в дверях, прислонившись к косяку, и молча смотрела, как я раскладываю бумаги.

— Тебе велели уйти в сторону, — сказала она наконец.

— Да, а еще дело отдали другому. Какому-то Кирни. — Я не поднял головы. — Который похоронит его по всем правилам, с описью и подшивкой.

Она вошла, подвинула стул и села напротив, не над душой, а рядом. Так она умела, не давить, а просто быть рядом когда надо.

— Ты не остановишься, — сказала она.

Я собрал листы в ровную стопку, но убирать не стал.

— За это дело поплатились многие, — сказал я. — Меня загнали в холмы, где два раза пытались убить. Брэдшоу ходил под увольнением и сегодня отказался со мной разговаривать, и он прав, что отказался. Дэйва сняли. — Я посмотрел на нее. — Каждый раз, когда я почти довожу дело до конца, платит кто-то другой. А те, ради кого все это, сидят наверху, разливают виски и решают, кого куда услать. Меня и во Флориду услали затем же, я почти уверен, чтоб оставался подальше от темы, неважно, что там едва не прикончили азотом.

— И ты хочешь снова заняться этим.

— Я не хочу, — сказал я. — Не могу иначе. Это разные вещи.

Николь долго молчала, глядя на бумаги. Потом протянула руку и накрыла ладонью мою, ту, что лежала на несданной стопке.

— Официально ты в это не полезешь, — сказала она спокойно. — Тебя отстранили, доступа нет. Полезешь в открытую, тебя сотрут, как стерли остальных, на этот раз без всяких холмов, просто уволят, и все.

— Знаю.