Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 111 из 158

Глава 35

Удивительная штука этот ихор. Добывают его исключительно из божеств и титанов, у которых он течёт внутри вместо крови, но при этом ихор уникален: его нельзя смешивать с другим ихором, нельзя получить искусственным путём, а уж тем более добровольным донорским способом. Ни один титан не разрешит взять у него даже капельку, что уж там говорить про богов. Значит, чего? Откуда может быть столько ихора? Достоевский ощупал баки на спине Громовержца и остался доволен. По пять литров в каждом, не меньше. Теперь можно будет принести славную жертву Выродку. Очевидно, офирцы добывали его драконовскими методами, а как же иначе? Не выращивали же они богов, словно коров каких. Помнится, раньше, для того чтобы получить лицензию на умерщвление титана, требовалось куча разрешений и согласований. По нескольку лет согласовывали, чтобы сделать один забой, а там как повезёт. Соберёшь, сколько успеешь, если добыча тебя раньше не пришибёт. Вон как американцы, например, в 1978 году. Три подводные лодки утопили, чтобы одного морского титана добыть, а сейчас на Ближний Восток облизываются. Есть там один, в Красном море плавает, зато потом дорогими гериатрическими уколами можно будет обеспечить всех правильных демократов вперемешку с республиканцами. Но это, конечно, чистое баловство. Торговать ихором ради лекарства долголетия и панацеи от всех болезней слишком жирно. Ихор в первую очередь даёт власть и могущество, а тут аж десять литров этой самой власти. Видели когда-нибудь могущество в жидком виде? Ха-ха, и никогда не увидите. Оно золотистое, оно живое и летучее. Открой баллон — и ихор испарится в мгновение ока, но и чистым употреблять нельзя, смерть в мучениях обеспечена. Офирцы его через фильтр применяли, смешивая с дыхательной смесью в малых дозах, а нам, простым смертным, это ни к чему. Богу отдадим богово, а баллоны эти нужно с экзоскелета снять, всё-таки теперь они честные трофеи.

Беззаботно ковыряя панцербрехером Громовержца, он ничуть не удивился появлению Афони. Электронщик выполз из люка, расположенного в днище повреждённого экраноплана, и, трясясь словно от лихорадки, безуспешно пытался подняться на ноги. Лицо и одежда у парня были покрыты чёрной копотью, будто он целый день работал на угольной шахте, губы дрожали, волосы на голове слиплись, превратившись в сплошную корку, а сам он по-прежнему не мог произнести ни единого слова.

— Сюды, сюды. Подь сюды. Цыпа-цыпа-цыпа... — поманил его пальцем пенсионер, и Афоня послушно пошёл на голос, высоко задирая при ходьбе ноги.

— Во как нашего пацанёнка черти-то носят, — прокомментировал он, наблюдая за странной походкой электронщика. Афоня подошёл почти вплотную и, упав на колени, обессиленно опустил голову. Достоевский приложил ему ладонь ко лбу и сочувственно произнёс:

— Ничего, ничего. Сейчас будет полегче. Сейчас мы из тебя все бяки мигом изгоним.

От лечебных прикосновений пенсионера парня затошнило со страшной силой, но он нашёл в себе силы отбежать на несколько метров, а потом из его рта ударила струя едкой жижи. Раньше он думал, что такие приколы бывают только в фильмах про одержимых дьяволом, но когда сам становишься персонажем, из которого изгоняют беса, это, знаете ли, уже ни в какие ворота. Но он чувствовал, да. Несмотря на всю боль и неконтролируемые рефлексы, голоса в голове покидали его, а на их место постепенно приходило облегчение и ясность мыслей. Только сейчас до него дошло, что Достоевский изначально всё держал под контролем. Это он заставил чертей завладеть его телом, это он спланировал начертать знак Гараша так, чтобы разом вывести из строя всю волшебную технику офирцев. Это он направил руки Афони к тонкой аристократической шее военного трибуна и заставил сломать её... Так, стоп!

Парень закончил извергать из себя злого духа вместе с полупереваренной пищей и с испугом посмотрел на свои дрожащие руки. А когда это он успел сделать? Он стал убийцей! Он убил разумное существо. Сам? Нет, это руки! Руки убили, когда экраноплан крутился словно юла и злокозненного Горация Октавиана отбросило на Афоню. Но как же так вышло, ерунда полнейшая, чушь, а может быть, это черти подсунули ему ложные воспоминания? Он же матёрого колдуна, одним движением, но это же невозможно, хрусть — и шея набок, словно гусаку какому.

— Как там за границей? Хлебнул сладкого воздуха свободы и демократии? — ехидно поинтересовался у него Достоевский. Афоню словно током ударило от его слов.

— Это всё ты! Ты! — горестно возопил он. — Я стал орудием твоим. Я безвольная, не отдающая себе отчёта марионетка!

— Угу-м. А когда Костомаров в тебя из инъектора палил, ты кем был? А когда Отрезвин мне подсыпал? Ничего на ум не приходит, а? — зловеще оскалился пенсионер.

Афоня застонал и прикрыл ладонью лицо. Достоевский тем временем стащил с экзоскелета баллоны, нашёл в траве обрывки ремней и принялся вязать себе самодельную переноску.

— Вместо того чтобы ныть, подумал бы, дебилушка, о героизме, — ворчливо посоветовал ему Фёдор Михайлович. — Сам. Ты только вдумайся... В одиночку победил целого военного трибуна. Я так и скажу, когда нас офирцы к ногтю прижмут. Кто убил недоноска Октавиана? А вон тот, с курносым носом, Афонькой кличут. И тебя сразу за такой подвиг посвятят в рыцари...

— В какие рыцари? — повернувшись, растерянно захлопал глазами несчастный парень.

— Действительно, в какие рыцари?

Достоевский наморщил лоб, словно вспоминая, и вдруг мечтательно улыбнулся.

— Точно! Я малость напутал. Тебя закуют в железный доспех и опустят в кислоту. Почётная смерть, одним словом. Только героям и доступна. Меня, например, два раза купали.

— Идиот! Снова надо мной издеваетесь? Он же только этого и ждал! Он специально вас растравил, чтобы защита сработала. Он Гарганту запустил! Там в бункере сейчас ещё один десант высадился. А вы мне про какой-то бессмысленный героизм... Ненавижу вас! Колдунов ебучих! Тысячи схем и планов, наплели паутину, а я догадывайся... Я, может, просто человек, человек я... Дайте хоть денёк пожить по-человечески... Я предупредить вас хотел.

Афоня не выдержал и заплакал, уже собственно ничего не стесняясь. Так ему было плохо.

Достоевский посмотрел на него с горькой усмешкой. Потом, кряхтя, приподнял баки за концы ремней, подошёл к парню на расстояние одного шага и, остановившись, задумчиво произнёс: