Страница 110 из 158
Громовержцы успешно обошли пятно и, держа наготове мечи, выстроились за спиною у Достоевского. Они были уверены в своей победе. Впереди область повышенной гравитации, позади острые клинки, что же он выберет? Не лучше ли сейчас прыгнуть вперёд, выбрав смерть без мучений?
— Давай-давай, подрочи напоследок, старый козёл, — насмешливо произнёс Гораций Октавиан, наблюдая крупным планом сосредоточенное лицо Достоевского. — Мне хотелось славного боя. Я был уверен, что нас тут встретят во всеоружии, а тут лишь один жалкий старик. Вся ваша страна такая. Убожество и калеки. Как же я буду рад, когда вы все ка́нете в небытие, а ваши земли захватят какие-нибудь зулусы. Или кто там у вас нынче больше всех плодится?
Он повернул голову к Афоне.
— Индусы? Китайцы? Да плевать, главное — чтобы не русские. Когда я предоставлю Сенату ваджрагенератор и Гарганту, мне дадут право стать наместником вашей затхлой страны, а ты, паренёк? Ты с нами? Хочешь, я отдам тебе Москву, а её мэр станет твоим слугой и будет приносить тебе тапочки?
Парень промолчал. Ему было не до разговоров. Он вдруг почувствовал себя многоэтажным домом, внутри которого кто-то бегал и прыгал, и этих непонятно кого было необычайно много. Голова наполнилась шумом, визгом, песенками на тарабарском языке, это было настолько невыносимо и неописуемо, что он не знал, как среди этой какофонии найти себя. А потом все эти сущности, заполонившие разум, начали одновременно петь.
Oh, won't you come with me
And take my hand?
Oh, won't you come with me
And walk this land?
Please take my hand!
Афоню затрясло, словно в лихорадке. Он уже ничего не соображал. Он видел, как Фёдора Михайловича разом пронзили дюжиной клинков, а тот взорвался, превратившись в чёрное клубящееся нечто, из которого на свет божий полезли его копии в точно таких же кителях и фуражках. Он слышал, как визжал военный трибун, требуя, чтобы Громовержцы немедленно отступали к «Касаткам», ибо их никто не предупреждал, что Достоевский из детей Выродка. А на поле тем временем творился настоящий бардак. Копии Достоевского носились между экзоскелетами, запрыгивали им на спины, подхватывали под ноги, роняли, а потом тащили к тому пятну, что осталось от Стирателя, и закидывали их внутрь. И это работало куда лучше, чем какой-нибудь боевой лазер. Громовержцы бестолково толкались, рубили мечами, но их оружие не убивало, оно превращало Достоевских в чёрный дым, из которого появлялись новые копии.
— Он применил Волчью Стаю! Он из клана Волка! Немедленно отступайте! — потрясая кулаком в сторону экрана, кричал Гораций Октавиан. — Не стойте столбом, болваны! Нам нужно выиграть время. Мы не можем использовать артиллерию пока действует это заклинание. Я знаю: оно длится всего несколько минут. Второй раз он не сможет!
Громовержцы побежали обратно к экранопланам. Афоня видел, как один из них взлетел высоко в воздух, но стоило ему пересечь край круга, как он тут же исчез, превратившись в облако золотистой пыли.
Голоса в голове электронщика прекратили петь и на разные голоса зашептали, что они станут его руками и самыми верными помощниками. «Не сопротивляйся, Афоня». «Верь нам, Афоня». «Ты такой дурачок, Афоня».
«Сгиньте, черти проклятые»! — взмолился он, но голоса в голове только сильнее развеселились, а его правая рука сама собой поднялась и начала чертить в воздухе некий знак.
«Но я же не умею колдовать, зачем вы...» И тут до него дошло, что рука повторяет одни и те же движения, а это значило, что черти, овладевшие его разумом, собираются сотворить знак Гараша. Жуткое, самоубийственное заклинание, родившееся, вероятно, из первозданного хаоса и доступное любому новичку с самым хиленьким психополем. Всем было известно — этот знак мог начертать любой человек, да что там, могла даже обезьяна, ведь вся хитрость таилась в правильном начертании и в множестве повторений начертанного. А у какого дурака терпения хватит? В школе Восьмого отдела, помнится, неделями рисовали, пыжились, а некоторые принимали препараты от бессонницы, и ни у кого никогда не получалось. А тут рука проявила упорство. Те, кто сидел в его голове, шептали, чтобы он не парился, а лучше смотрел в сторону и не привлекал внимание долбонавта-офирца. Электронщик смирился и послушно сосредоточился на экране. А там...
Мама дорогая! Метод Достоевского по уничтожению Громовержцев был в самом разгаре. Его копии совершенно не боялись попасть в область повышенной гравитации, они упорно тащили туда офирцев, и никакие заклинания против него супостатам не помогали. Более того, Достоевские обзавелись четырёхгранными кинжалами, которыми успешно кололи противника, вызывая панику и страдания. Убить, понятное дело, не убивали, поскольку божественный ихор в экзоскелетах даровал своим носителям временное бессмертие, но было видно, что противник боль чувствует, а некоторые даже возмущённо кричат. Как же это оружие называется? Панцербрехер? Очень похоже. К тому времени, как Достоевские согнали оставшихся офирцев в кучу перед экранопланами, рука Афони почти закончила рисовать знак. Оставалась всего одна линия. Он уже обрёл форму и засветился в воздухе. Настоящий символ первозданного хаоса. И эффект его никому неизвестен, разумеется, до тех пор, пока его не применят. А так — никому. Ни богу, ни дьяволу.
— Не волнуйтесь, я подсчитал. У него всего полторы минуты. Вам надо продержаться совсем немного, и мы схватим его! Держитесь, он нам за всё ответит! — верещал в браслет Гораций Октавиан. На секунду он зачем-то повернулся к Афоне, мельком глянул, затем снова обратился к браслету, начал нести какую-то околесицу про демократию и патриотизм, видимо, отвлекал своих, чтобы те не сильно расстраивались, когда Достоевские их волокли в круг, и вдруг военный трибун замолчал, сбившись на полуслове. До него дошло, что светится на пальце у его гостя и будущего гражданина Офира.
Высокая фигура с затемнённым лицом повернулась к Афоне и медленно подняла вверх обе руки.
— Пожалуйста, не надо. Вы не понимаете, что творите. Мы внутри «Касатки». Будет настоящим безумством применять это опасное волшебство рядом с тёмной материей. Одумайтесь, Афанасий. Знак Гараша породит вторичную детонацию, и мы все тут буквально взлетим на воздух. Подумайте о своём будущем. Там, на Офире, вас будут ждать самые красивые девушки и горы богатств, мы дадим вам всё, что захотите, мы...
Афоня попросил чертей показать Горацию Октавиану средний палец левой руки, а затем, прежде чем отдать приказ закончить знак, он подумал: