Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 44 из 114

— Кто это сказал, что ей обязательно нужно жениться и рожать? Фела Судьба, эти ослица и курица — те самые самки, которые, когда кое-кто вступил в борьбу за освобождение Джидады, осуждали нас вовсю, поучали, что наш долг, мол, сидеть дома и рожать, что оружие не для самок. И некоторые товарищи-самцы на фронте мнили, будто мы пришли служить их женами, зудохвостками да прислугой! Но разве мы не сражались вместе с ними и по тем же самым причинам? Разве не освободили вместе Джидаду, хоть теперь этот мерзкий неблагодарный Центр Власти делает вид, будто Джидаду освобождали хренами? И во-вторых, оквесибили, если тебе вдруг никто не сказал, Судьба, живи за себя, если только у тебя нет где-нибудь второй жизни, чтобы жить на своих условиях. Слышишь? — говорит курица. Ее гребешок побледнел, перья встопорщились.

— Да, я слышу, товарищ Безпромаха Нзинга, — говорит Судьба, замечая, как имя, которое в детстве она произносила без труда, теперь, на взрослом языке, звучит нелепо. Но она не знает других имен курицы, не расстававшейся со своей кличкой даже после джидадской Освободительной войны.

«Может, война и кончилась, но я все еще солдат. Меня не призна́ют и не похоронят на их площади Освободителей, но, сколько я дышу, мое имя будет напоминать, что я освобождала эту страну и что я никогда не промахивалась», — сказала товарищ Безпромаха Нзинга однажды, много-премного лет назад, когда юная Судьба поинтересовалась ее странным именем. Толукути действительно знающие говорили, что ее переименовали товарищи на фронте за то, что никто не мог потягаться с ней в меткости.

— Хаву, товарищ Безпромаха Нзинга, канти мы сейчас воюем, что ли?! Я и не знала, что мы воюем; мы с МаКумало просто беседуем с девочкой. Судьба, прими наши извинения; оказывается, нам нельзя о таком разговаривать, даже если это совершенно естественный разговор, — извиняется Надуми извинением, которое и не извинение вовсе.

портрет материнской любви

— Но ты ли это, Судьба? — с удивлением спрашивает НаЛюбовь, разглядывая ее, и не в первый раз.

НаЛюбовь, одна из ближайших подруг детства Симисо, пришла, несмотря на дневное время, в утреннем черном халате в радужный горошек. Судьба не может привыкнуть к этой знакомой вещи; так и хочется с ней поздороваться, спросить, как она. Давным-давно, почти двадцать лет назад, Любовь — дочь НаЛюбви, тогда переехавшая в Торонто, одна из первых в их квартале, кто перебрался в Северную Америку, — прислала халат матери, и НаЛюбовь даже устроила чаепитие, чтобы похвастаться перед друзьями и врагами. Судьба практически уверена, что, когда бы она ни видела ослицу в последний раз, та носила тот же самый халат в радужный горошек. И вот, спустя десять лет, НаЛюбовь и ее халат как будто ничуть не постарели.

— Я, тетушка. Правда я, — говорит Судьба, и не в первый раз.

— Да, знаю, что вижу тебя. Но в то же время не могу поверить, что это ты-ты-ты, то есть что вижу саму тебя, — говорит НаЛюбовь, игриво стукаясь лбами с Судьбой.

— Ну уж лучше поверь, дадвету кабаба, предки есть, предки существуют, и предки милосердны, и предки велики, — говорит Герцогиня, тихо постукивая по полу тростью.

— И Бог тоже велик, нельзя забывать Превысшего, — говорит Матерь Божья, не стерпев, что мертвецов ставят выше ее живого Господа.

— Жаль, здесь нет твоей матери, жаль, здесь нет Симисо, — качает головой НаДуми.

От упоминания матери Судьба снова чувствует ту тяжесть, что грозила ее поглотить, когда Герцогиня, пока готовилось угощение, позвала ее в спальню. Она встретила старушек с мрачными мордами, сидящих рядком на краю кровати, словно на поминках, и явно ждущих ее. Судьба помялась, гадая, сесть ли на пол или на пустое кресло у двери. Герцогиня показала на кресло.

— Что ж, дорогая дочка, мы подумали, что ответим на вопрос, который ты наверняка носишь с тех пор, как пришла и увидела, что калитка заперта, — сказала Герцогиня, указав подбородком.

И Судьбу, встревоженную внезапным весом в голосе кошки и угрюмым выражением морд, посетила мысль, наполнившая голову туманом, и она не смогла сдержать слез. А старушки, зная то, что знали о тяжести возвращений, не стали утешать козочку. Мысль, от которой зарыдала Судьба, — что ее мать мертва или того хуже, хотя она и представить не могла, что может быть хуже смерти.

— Но Симисо будет рада тебя видеть, Судьба. Ты не представляешь, как ей нужно это чудо, — сказала товарищ Безпромаха Нзинга.

— Прошу, скажи, товарищ Безпромаха Нзинга, где моя мама? — спросила Судьба.

— А это, дитя, вопрос непростой, и так просто ответить мы на него не можем, — сказала товарищ Безпромаха Нзинга, поерзав так, что выдала: сказать нужно многое, но прямо об этом говорить не получится.

И там, толукути сидя на кровати с белым одеялом, вошедшим в моду в Лозикейи в первые пару лет XXI века, старушки по очереди рассказывали вернувшейся дочери их сестры-подруги, как Симисо страдала от внезапной пропажи ее единственного ребенка почти десять лет назад. Как погрузилась в глубокую кромешную тьму, не отпускавшую ее и столько лет спустя. Как в лучшие времена этой тьмы Симисо блуждала по тауншипу, словно окаянный призрак, обивая пороги. Как, если не обивала пороги, останавливала животных на улицах, подходила в магазинах, церквях, барах, на похоронах, свадьбах, митингах — всюду, где собирались животные. Как доставала поблекшую фотографию с собой и пропавшей дочерью и говорила: «Меня зовут Симисо Кумало, и я ищу свою пропавшую дочь, Судьбу Лозикейи Кумало. Вы ее не видели? Мне нужно ее найти. Без нее мне не вздохнуть, без нее я сойду с ума». Как Симисо все-таки сумела дышать все эти годы, но разум, к сожалению, все-таки не сохранила. Как в худшие времена она бродила по всей Лозикейи — пела, плакала, смеялась, визжала в зависимости от припадка безумия в тот день. Как порой она рылась во всех попадавшихся урнах, искала Судьбу в мусоре. Как она исчезала, сперва на дни, потом на недели, месяцы, странствуя пешком по всей Джидаде, невзирая на погоду, и все искала, возвращаясь, только когда хрупкий разум напоминал, кто она.

толукути вера

— Да, очень больно, что Симисо нет здесь, когда ты вернулась, Судьба, но не печалься, дорогая дочка: у меня есть предчувствие. И никогда не теряй надежды, имей веру, — говорит Матерь Божья.