Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 43 из 114

Нет, Судьба. Ты ешь не только ради желудка. Ты ешь ради времени, когда тебя не было, нет? Ради лиц, которые забыла, нет? Ради телефонных звонков, которые не сделала, нет? Писем, которые не писала, нет? Ради своего горя, нет? Ради своей боли, нет? Ради своего раскаяния, нет? Ради своего гнева, нет? Ради своей печали, нет? Ради своих утраты и одиночества, нет? Толукути ты ешь, Судьба, чтобы понять — по вкусу, текстуре и запаху блюд, по тому, как они соскальзывают по глотке в живот, — возможно ли по-настоящему покинуть дом, то есть вся ли ты его покидаешь-покидаешь, или вдруг какая-то маленькая, крошечная частичка всегда остается, ждет, чтобы, когда вернешься ты вся остальная, тебе всегда было за что ухватиться.

вопрос долга

— Итак, дитя моей сестры, как дела в… еще раз, кандже

[62]

[Как там?..]

, где ты там живешь? — Это уже тетушка МаКумало, «тетя» только в силу одинаковой фамилии и одна из множества притворных родственниц Симисо — толукути побочный эффект того, что ты единственный ребенок без родни. Судьба, уже опустошенная энергией коровы, изображает лицо давно пропавшей племянницы и улыбается курице, устроившейся у стены.

— Все хорошо, тетушка, спасибо, — говорит Судьба, отлично понимая, что ее подталкивают на каверзную территорию, где, если не будешь осторожна, легко угодишь в сплетни Лозикейи еще до завтрашней зари. И потому она не обращает внимания на молчание, отлично зная, что это не только молчание, но и западня, которую надо заполнять подробностями о жизни.

— Ну, если хорошо там, откуда ты прилетела, то все хорошо, Господь велик, — говорит тетушка Кумало.

— Всегда, — вставляет НаДуми, соседка-ослица, улыбаясь во все зубы.

— Скажи, дитя моей сестры, ты не оставила ли там маленьких? — спрашивает тетушка МаКумало. Она прихорашивает перья, и голос звучит из-под крыла приглушенным.

— Маленьких? — хмурится Судьба. Корова встречает ее взгляд, пожимает плечами и уносит к раковине стопку тарелок.

— Она о внуках Симисо, твоих детях фела, — подсказывает НаДуми.

— А. А, нет, никого нет, — смеется Судьба.

— Нет деток? — переспрашивает с притворным ужасом тетушка МаКумало.

— Нет, — качает рогами Судьба.

— Даже одного нгчо-нгчо?

[63]

[Даже.]

— хмурится НаДуми.

Судьба думает: «Да что пристали?» — но отвечает только:

— Ни одного.

— А может, на подходе? Время еще есть, — говорит тетушка МаКумало. Она прекращает прихорашиваться, ее изогнутое крыло зависает на отлете.

— Пожалуй, никого на подходе, — говорит Судьба.

— Что, погоди, то есть совсем не будет детей? — спрашивает НаДуми.

— То есть совсем не будет.

— Но почему, Судьба Кумало? — спрашивает тетушка МаКумало с нескрываемым разочарованием. Она слетела со своего места поближе к НаДуми, усевшись так, словно высиживает яйца.

— Никогда и не стремилась. Быть матерью — не для меня, — говорит Судьба, еле сдерживая раздражение. Ей не нравится этот разговор и хочется его прекратить.

Но чему ты удивляешься, Судьба? Ты, выросшая в этом самом Лозикейи? Где дела одного животного — это дела всех? Где старшие имеют право с праведным видом учить тебя жизни? Где даже нет слов для «личного пространства»? «Границ»? И правда: она удивлена, но не удивлена. Удивлена, потому что за столько лет забыла. Удивлена, что ничего не изменилось. Старшие по-прежнему смотрят на нее так, словно она говорит рогами.

— Дорогуша, конечно же, ты хочешь деток, просто этого сама еще не знаешь. К тому же как самка может не хотеть деток, раз Бог дал нам утробы? Это же ненормально, — говорит тетушка МаКумало, понижая голос, словно делится тайной мудростью, предназначенной лишь для ушей молодой козы.

— А если не хочешь их сейчас, то, когда они появятся, поймешь, что все-таки хочешь. И поймешь, что это так же естественно, как дышать, и сама порадуешься, — довольно смеется НаДуми.

— Вот Свидетельница, моя младшая, — помнишь, как вы вместе играли и воровали фрукты по всему нашему кварталу? — как раз ждет младшего. Теперь ее зовут НаВыбор — в честь перворожденной, Выбор, она уже учится в восьмом классе. После Выбор родилась Новыйдар, она в шестом классе, а после Новыйдар — Дензел, он в третьем классе. — Тетушка МаКумало с трудом прячет гордость, выдающую, что ее дети действительно ее богатство.

— Дензел? Хочешь сказать, так зовут Дидизу, МаКумало? — спрашивает НаДуми.

— Да, канти

[64]

[Однако.]

, ты не знала, НаДуми? Дидиза — это Дензел.

— Но что это еще такое — «Дензел», МаКумало? У вас кончились имена, чтобы проклясть несчастное дитя набором букв, который ничего не значит? — спрашивает НаДуми.

— Подруга, ты меня спрашиваешь? Спроси Свидетельницу, когда увидишь. Но, короче говоря, ты удивишься, Судьба, насколько ребенок меняет твой мир. Обещаю, ты станешь совсем другим животным, — говорит тетушка МаКумало. И прерывается, чтобы поздороваться с вошедшей на кухню курицей, толукути во всем черном.

— МаКумало! НаДуми! Вы из ума выжили? Чего не оставите дитя в покое?! — укоряет курица.

— О чем ты, товарищ Безпромаха Нзинга? — хором отвечают МаКумало и НаДуми.

— Совсем стыд потеряли под старость? Мы даже в гостиной слышим, как вы засыпаете ее своим вздором. А ты, Судьба, неужто не знаешь, как сказать не лезть не в свое дело мани, неужто Симисо ничему тебя не научила? — не жалеет курица и Судьбу.

И Судьба, как раз таки чуть не треснувшая от желания сказать двум старушенциям не лезть не в свое дело, благодарно улыбается. Только так нельзя, Судьба, — говорить старикам не лезть не в свое дело, — даже если они этого заслуживают; только не такими словами. Потому что это неуважительно — они же старшие. Потому что это не по-джидадски. А хотелось бы, если бы она только могла. Если бы.