Страница 32 из 114
При этих словах загривки псов тут же ощетинились, но теперь они не развернулись. Не отреагировала и Матерь Божья — с тем же успехом Герцогиня могла обращаться к камню, ведь ее подруга пока барахталась в глубокой реке стыда за грехи ее библейских матерей и сестер. Куда кошка ни повернись, куда ни упади ее взгляд, все самки так же повесили головы, да, толукути укрощенные, маленькие, съеженные, жалкие изюминки на солнце в сравнении с самцами, едва не взлетевшими со своих мест.
— Слушайте меня! Аллилуйя! — воскликнул пророк.
— Аминь!!!
— Вы можете подумать, будто нарушение заветов Божьих касается только первой самки, но позвольте вам сказать: нет, вовсе нет, одна бедовая самка по натуре своей тащит за собой целое осиное гнездо таких же, видны они невооруженному глазу или нет. Аллилуйя!
— Аминь!!!
— И по той же причине, когда у одной самки, к примеру, начинается течка, она возбудит других самок последовать ее примеру: оглянуться не успеешь, как их уже целая нечестивая орда, везде и всюду, когда уже не разберешь, что есть что, какая из них какая и что они будут делать вместе или по отдельности. Аминь!
— Аминь!!!
— Да-а-а-а-а-а-а, запомните, а если не можете, то не волнуйтесь: Бог любит вас, потому что послал сюда меня, как однажды послал спасти мир моего брата Иисуса. Так же точно Отец послал меня нести крест напоминания: как я уже говорил, вы наверняка помните, как отряд голых самок ворвался на сцену прямо во время последней речи Отца Народа. Я это видел. Вы это видели. Господь это видел. Птицы это видели. Палки и камни это видели. Или я лгу?!
— Нет, ты не лжешь!!!
— Голые самки, голые, как язык. Голые самки — прямо посреди важного события! Голые самки в присутствии детей! Голые самки прямо перед стариками! Голые самки во время государственного мероприятия с почетными иностранными гостями! Голые самки — перед тысячами глаз! Если и было что богопротивное в этой Джидаде с «—да» и еще одним «—да», то вот это — богопротивно. Если вы когда-либо задумывались, что значит «богопротивное», о драгоценное Воинство, задумываться больше ни к чему — вы это видели, — сказал пророк вдруг едва ли не надломившимся голосом.
Хряк воззрел на массы и на морде его проступила такая печаль, что затих весь зал. Те, кто там был, говорили, что никогда еще Пророческая церковь церквей Христова Воинства, да и любое собрание в Джидаде с «—да» и еще одним «—да» не слышали и не услышат такой тишины. Толукути это была тишина как перед чудом, тишина как после смерти. И стоило Воинству о ней задуматься, как они увидели, что взгляд их пророка смягчился. Затем увидели, как его глаза налились слезами. А затем, не успели спросить себя, правда ли видят то, что видят, толукути увидели, как их возлюбленный пророк разразился слезами.
И пророк доктор О. Г. Моисей возрыдал, как возрыдал Иисус, да, толукути пророк возрыдал по заблудшим голым самкам Джидады с «—да» и еще одним «—да», избравшими, судя по всему, порочную стезю безбожия. И, впервые в жизни увидев слезы пророка, самки из Воинства, вдруг не зная, куда прятать глаза, переминались так, словно стояли на украденных ногах, чьи владельцы только что пришли. А затем, словно подготовленный хор, все до единой застенали.
Они не были Сестрами Исчезнувших, нет, они не были виноваты, нет, толукути сами они не участвовали и не помыслили бы участвовать в этаком предприятии, да и в любом политическом событии, как и учил пророк, и все же они почему-то почувствовали соучастие, связь с заблудшими безбожными Сестрами Исчезнувших, как знали о своей связи с грешными библейскими матерями и сестрами. И как только что их наполнял экстаз, как они ощущали себя невесомыми от фимиама, теперь почувствовали себя горами — под невыносимой тяжестью.
— Что этому блали дураку нужно, так это Сестры Исчезнувших на сцене. И чтобы они заодно оттаскали его за его крошечные яйца, — кипела Герцогиня.
— Что? Что ты сказала, Герцогиня? Ты сказала — кто? И что сделать с ним за что? — бросила Матерь Божья с горящими глазами.
— Ты все слышала: я сказала — блали дурак, Матерь Божья, вот что я сказала. Этот свинтус — настоящий блали дурак. — Кошка показала на экран головой.
— Герцогиня, ты здесь потому, что надеешься найти свою подругу Симисо. Поэтому, и только поэтому ты здесь, Номадлози.
— Слушай, Тереза, если есть что сказать, так, может, и скажешь открыто, как задница бабуина? У меня нет времени толковать пророчества.
— Я говорю, ты здесь не для того, чтобы унижать меня, Герцогиня, нет, никак нет, хайи
[52]
[Нет.]
, не позволю! Не смей меня унижать.
— Дадвету кабаба! Когда и в чем я тебя унизила, Мать Богзнает? Я тебя спрашиваю: когда именно я тебя унизила?
— Ты здесь оскорбляешь моего пророка, Герцогиня, ты здесь оскорбляешь моего пророка. Как же это не унижение?!
— Дадвету кабаба, он и есть дурак, и даже немаленький, и если тебе как самке не обидно слышать то, что несет этот свинтус, то по тебе и в самом деле плачет спасение. А во-вторых, оквесибили
[53]
[Во-вторых.]
, если бы я здесь и сейчас хотела кого-нибудь оскорбить, эта служба закончилась бы быстрее, чем Бог отвечает на молитву папы римского. И мне это тебе говорить не надо, Матерь Божья, потому как ты и сама знаешь!
— Просто прекрати, Герцогиня, прошу, просто прекрати, — сказала Матерь Божья, глядя на кошку так, словно того гляди отгрызет ей нос.
— Что прекратить, Матерь Божья? Разве я не сидела тихо ндже, пока ты меня не завела? И теперь говоришь прекратить?
— Если не прекратишь, Герцогиня, я уйду и сяду в другом месте. И прямо сейчас, не завтра, а прямо сейчас! — Матерь Божья обжигала взглядом подругу. В третий раз она полезла под стул, в третий раз порылась в сумке в поисках флакона масла для помазания и в третий раз промокнула лоб. Когда овца подняла голову, Герцогиня уже пробиралась через ряды Воинства, бормоча, что у нее есть занятия поинтересней, чем рассиживать под солнцем и выслушивать оскорбления от фанатика, который ничего не знает о Боге.