Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 83 из 92

Рика проговорила нужные слова, прикрыла один глаз и начала осматривать комнату через стекло. Суть заклятия была в том, чтобы сделать видимыми отпечатки эмоций человека (в данном случае её интересовали эмоции Майро Окири). Через стекло они походили наполупрозрачные нити разных цветов. Голубые явно относились к рисованию, они щедрой паутиной оплетали рисунки и стягивались к ящику стола, где чародейка уже видела старые краски, кисти и любовно заточенные карандаши. Не то. Лимонно-жёлтые интеллектуальные, что гнездились возле книг и учебников, она тоже пропустила мимо внимания, сосредоточившись на тёмно-красных, цвета запёкшейся крови, эмоциях боли. Они походили на плесень, густо затенявшую кровать (место, где Майро лежал долгие месяцы), и вспучивались по временам белесыми пузырьками тоскливой безысходности, по временам переходящие в густые, тёмно-фиолетовые цвета смерти. Да, действительно домашние не преувеличивали, Майро Окири заглянул в глаза Вечности. В красные нити боли врастали серебристо-чистые эмоции творчества, они тоненькими рыбками ныряли в ящик письменного стола с рукописями и усыпали ученический стаканчик с ручками и карандашами. На кровати они в основном концентрировались возле подушки. Но Рику заинтересовал один отросток красно-бурой плесени, на котором пузыри безысходности чередовались с рыбками творчества, но там же проглядывали алые всполохи чистейшей ненависти. Они опускались вниз, ныряя под половицу.

— Здесь, — уверенно указала девушка.

Вил, с точки зрения которого ритуал выглядел скучным и неинтересным (чародейка просто разглядывала комнату через закопчённое хрустально стёклышко) обрадовано встал и потянул за указанную половицу. Доска легко отошла, открыв тайник, в котором лежала девчачья кружевная ленточка, перочинный складной ножик с потёртой ручкой и красиво оформленная толстая книга подарочного дневника.

Да проклянут боги Никки Дайяму! — эта фраза была написана трижды и подчёркнута волнистой линией. — Как этот идиот посмел заявиться ко мне со своим веником. Нет, он не нарезал прекрасных роз, которые я столько раз видел возле его дома, для меня он надрал самых гадких и отвратительных сорняков, какие только смог найти по дороге к Спелым юзу. И у него хватило наглости заявлять, будто букет со смыслом: мол, синяя костянка для сращивания костей, ковыль, чтоб выметать болезнь, а подорожник ещё для какой-то там надобности. Дурак, дурак, дурак! Ему-то хорошо, он на настоящих лошадях ездит, ему барьер взять — пара пустяков. Ещё хвалится, что его дядька верховой езде с семи лет учит. А я? Девке пони, а я, значит, должен до четырнадцати лет ждать? Зачем я только поддался на подначки Никки! Не поехал бы кататься, не лежал бы сейчас как курица на разделочной доске. Мама и папа говорят, что я непременно поправлюсь, но глаза у них такие же, как были, когда я по дурости и малолетству спросил у них про отношения мужа и жены. «Совет да любовь, — сказали тогда они, — а детки — дар богов». И глаза точно также отводили. Боюсь, мне крышка. Не в смысле, помру, а в смысле — тела своего ниже пояса не чую. Какаю под себя, или, точнее, на себя. Фу, гадость! И всё из-за тебя, белобрысая сволочь!

Этот кусок нашёл коррехидор, перелистав несколько страничек откровенной пробы пера, где рассуждалось об облаках за окном и пении цикад по ночам.

— Получается, — проговорила чародейка, — что мальчишки вдвоём увели пони старшей сестры. Ларри упоминал, что родители Никки водили лошадей и собак, поэтому и верховой езде сына учили. Похоже, у них завязалось соревнование, кто сможет какое препятствие перепрыгнуть. У Никки получилось, а Майро свалился и ударился. Почему тогда Никки не позвал на помощь?

— Дядька Ларри говорил, что Майро специально не звал на помощь, он не хотел, чтобы узнали о его самовольстве. Возможно, — пожал плечами Вил, — он не велел и другу делать это. Сказал, что всё в порядке, он отлежится и поедет домой. А, может, Никки струсил и убежал, полагая себя косвенно виноватым в случившемся.

— Давайте читать дальше, — Рика тянула шею.

Плохо, гадко, больно. Боль не отпускает ни днём ни ночью. От этого чародейского лечения только хуже становится, а мама говорит, мол, терпи и по голове гладит. Но я заметил, что у ней на пальцах мои волосы остаются. Дедок с бородкой и в пенсне с умным видом сказал мне, что это от их процедур, потом назад волосы вырастут, а разорванные нервы в моём хребте начнут совсем скоро соединяться, и я смогу ходит. Ага, смогу, если прежде от боли умом не двинусь. Но я нашёл выход. Ненависть. Ненавижу тебя, Никки Дайяма! Ненавижу всем сердцем, всей душой, всеми моими мыслями без остатка. И эта ненависть начала давать мне силы. Она стала моей целью, моим смыслом жизни. Я всё перетерплю, всё сдюжу, даже виду не подам, но потом убью. Не сразу, не такой я дурак, чтобы сразу мстить. Я не спешу. Сперва выкарабкаться из болезни. Врач сказал, что скоро сидеть буду. Хорошо. Пока моими друзьями станут книги, карандаши и этот дневник. Я знаю, как я поступлю со всеми этими мыслями, которые лезут в мою голову, я их записываю сюда. После, наверное сожгу, но кто знает, может, и спрячу. Занятно будет перечитать всё это, после церемонии погребения наследника семьейства Дайяма.

— Вот он — мотив! — воскликнул Вил. — Окири считал своего друга виновником случившегося с ним несчастья. Он мне рассказывал о сестре, пони, своём падении, но тогда прозвучала искусно выстроенная версия, в ней Никки Дайяма даже не упоминался. Тут же мы видим совершенно иное.

— И это иное отменно сочетается с главой «Букет сорняков», — подхватила чародейка.

Начал вставать. Боль не уходит, но уже могу стоять. Ноги, словно чужие, ватные, не слушаются. Такое впечатление, словно я их капитально отсидел. Хотя иголочки в них дают моему измученному сознанию понять, что ноги всё ещё мои. А то раньше порой в голову лезли мысли, что отруби мне их, я и не почувствую. Нет, правильно, что я мысли о самоубийстве перевёл в идею мщения. Умереть я всегда успею. Никки, я делаю первые шаги к твоей смерти. Жди.

* * *