Страница 82 из 92
— Навещать-то он, естественно, навещал, — прищурился Ларри, — только наш молодой барин жутким гордецом с молодых ногтей был, не желал, чтобы приятель его в лежачем положении видел. Один раз поговорил, потом строго-настрого велел соседского мальчишку на порог не пускать. Вот такие капризы больного, ничего не поделаешь. А тот ему огромный букет из полевых трав принёс, красивый, глаз не отвесть, да ещё и по всем законам икебаны собран. Я маленько в лекарственных травах смыслю, так вот, там и синяя костянка была, и просяница, и метёлки подорожника.
«Букет сорняков», — всплыло в памяти Рики название последней, присланной из издательства главы. Совпадение? Нет, не похоже. Самая настоящая ниточка, связывающая нынешнее преступление с прошлым. По сверкнувшему в глазах Вила скрытому интересу девушка поняла, что не она одна соотнесла события.
Старый дядька Ларри был отпущен с миром. На вопрос о дневнике, он ответил, что опус сей не видал, поскольку сам автор прятал его от посторонних. А показывал ли его воспитанник дневник кому-то ещё, он не знает.
Управляющий охотно проводил гостей в комнату Майро Окири.
— Коли чего надо будет, зовите без стеснения, — проговорил он, закрывая за собой дверь.
— Наш подозреваемый, оказывается, высоко себя ценит, — заметил коррехидор, оглядывая просторную, светлую комнату с добротным письменным столом между двумя окнами, большим книжным шкафом и идеально застеленной кроватью, одёжным шкафом и парой удобных кресел.
Но его замечание относилось к рисункам, в изобилии развешанным по стенам. Рика подошла поближе. Одни из них были выполнены откровенно детской рукой, другие походили на копии иллюстраций из книг, а некоторые были очень даже удачными. Рука, нарисовавшая танцующую под луной девушку в развевающемся платье, явно принадлежала талантливому живописцу.
— Из Окири и художник мог получиться очень даже неплохой, — согласилась Рика.
— Я о другом. Взгляните, — Вил щёлкнул пальцем по пожелтевшему от времени листу бумаги со слабенькой попыткой автопортрета, — хозяин комнаты не выбрасывал свои неудачные работы, а вешал их на стены, значит, ценил своё творчество и свои вещи.
Последнее высказывание относилось к старым школьным учебникам, занимавшим нижнюю полку книжного шкафа вперемешку с лохматыми подшивками детского журнала «Весёлый жук».
— Велики шансы, что и свой дневник он не выбросил и не сжёг, а припрятал где-то здесь, — Вил выдвинул ящик письменного стола.
Там аккуратными стопками лежали тетрадные листки рукописей. На них прямо возле размашисто написанных и подчёркнутых волнистой линией названий стояла дата создания.
Рика прежде заметила, что и на рисунках красовался год. Было похоже, что коррехидор прав, и Майро Окири бережно сохранял все свои опусы для потомков и биографов.
— Однако ж, — повернулся к ней Вил, — искать в большом старом доме дневник — дело неблагодарное и может занять недели. Я, к примеру, прятал свой на чердаке, потому как папенька имел дурную привычку устраивать обыски в моей комнате в моё отсутствие. Однажды он прочёл в дневнике, что я пробовал папиросы, и устроил мне серьёзную взбучку.
— И после этого вы перестали вести дневник?
— Нет, не перестал. В моё детство все вели дневники, я просто стал лучше прятать то, что не должно было попасться на глаза моего многоуважаемого родителя.
— Не думаю, что сосущая леденец мамаша рылась в вещах Окири, — с сомнением заметила чародейка.
— Во-первых, госпожа Окири тогда была более здоровой, а, во-вторых, не надо забывать об отце Майро. Собаконенавистник запросто мог выделывать нечто подобное моему. У вас нет в запасе какого-нибудь несложного заклятия, чтобы поискать дневник?
Рика в это время заглядывала за книжный шкаф. Именно там её старшая сестра спрятала в своё время школьный табель с тройкой по истории Артании. Но за шкафом не оказалось ничего кроме паутины и осевшей не ней многолетней пыли.
— Есть, — просто ответила девушка на вопрос начальника, — я и сама об этом подумывала. В Академии у меня была соседка по комнате, с которой мы приятельствовали. На семнадцатилетие отец подарил ей роскошные серьги в виде бабочек с крыльями, сплошь усыпанными крошечными бриллиантиками. Разиня посеяла одну серёжку уже через неделю. Тина, так её звали, выросла в доме с горничными, служанками, мамками и няньками. Посему не особо утруждала себя тем, чтобы класть свои вещи на место. Бросила где-то папин подарок, потом забыла, смахнула, уронила. Одним словом, одну серёжку как корова языком слизнула. Слёзы, жалобы, истерика. Для обретения спокойной жизни мне ничего не оставалось делать, как пойти в библиотеку и подыскать подходящий ритуал. За полчаса усилий серёжка была обнаружена в кармане домашнего халата. Скорее всего, моя рассеянная соседка сунула одну серьгу в карман, а вторую бросила в пиалу, где хранила свои безделушки.
— Можете проделать нечто похожее с дневником Окири? — спросил Вил, — надеюсь, для этого вам не потребуются его волосы или кровь?
— Магия крови тут не нужна, — усмехнулась чародейка, — довольно будет клочка бумаги, где он своей рукой начертал пару слов.
Рика выбрала наиболее свежую рукопись со странным названием «Смертельный сок чёрного кактуса», отрезала ножницами кусочек страницы, исписанной до самой последней строчки, и вызвала фамильяра.
Скучавший в духовном плане крылатый череп любимой трёхцветной кошки Тамы обрадовано вылетел и первым делом сунулся к Вилу. Чародейка так и не понимала, почему подозрительная и агрессивная к чужим (как при жизни, так и в посмертии) Тама сразу и безоговорочно приняла четвёртого сына Дубового клана. На этот раз она нежно куснула его за ухо,теранулась о щёку и лишь после этого понеслась к хозяйке, покружила над её головой и чинно уселась на плечо.
Рика привычно раскрыла саквояж, вынула хрустальное стёклышко, тонкое и прозрачное, размером с её ладонь. Затем в знакомой коррехидору медной плошечке сожгла магическим огнём обрывок рукописи, щедро полив его пахучим маслом апельсина с парой капель чего-то тёмного и тягучего из маленького пузырёчка с тонкой пипеткой.
Тама принялась махать крылышками, разгоняя лёгкий дымок, но чародейка строго осадила череп, и та откровенно вздохнув, стала гнать дым на стёклышко, что девушка держала в руке. Дымок осел тончайшей золотистой плёнкой, а все сгоревшие остатки благодарный фамильяр слизнул призрачным язычком и совершенно по-кошачьему облизнулся.