Страница 7 из 52
Доев яблоко, я встаю и беру поднос. Нужно отнести его вон к той стойке, где студенты оставляют грязную посуду. Я видела, как это делали другие — просто ставят поднос на край, и он исчезает с тихим звоном, будто проваливается в невидимую бездну.
Я делаю шаг, второй.
И вдруг чувствую, как что-то резко и больно впивается мне в щиколотку. Чья-то нога. Подножка.
Я лечу вперед. Поднос выскальзывает из рук. Тарелки с грохотом разбиваются о каменный пол. Я падаю на колени, и острая боль пронзает ладони — я выставила руки, чтобы не разбить лицо.
Тишина.
А потом — смех. Звонкий, наглый, торжествующий.
— Ой, какая неуклюжая! — голос Амелии разрезает столовую, как нож. — Смотрите, первокурсница с ФРА даже ходить не умеет. Как она вообще сюда попала?
Я поднимаю голову. Амелия стоит надо мной, сложив руки на груди. Рядом с ней — две девицы, которых я уже видела раньше.
Я пытаюсь встать, но Амелия делает шаг вперед, наступая на край моего пиджака. Я снова теряю равновесие и падаю на локти.
— Куда ты так торопишься? — мурлычет она. — Мы еще не закончили.
Я смотрю на нее снизу вверх. В ее глазах — холодное, расчетливое удовольствие. Она не просто издевается. Она утверждает свое превосходство. Показывает всем, что ФРА — отбросы, и я — главное доказательство.
— Амелия, оставь ее, — раздается неуверенный голос от соседнего стола. Но он тонет в смехе подпевал.
— Что? — Амелия оборачивается к говорившему. — Ты хочешь заступиться за
это
? — Она кивает на меня, будто на мусор. — Да она даже поесть нормально не может. Ей записки подкладывают, как ребенку. А ну, девочки…
Я не успеваю понять, что происходит. Две девицы-подпевалы подхватывают свои тарелки — с остатками супа, размокшим хлебом, какой-то серой жижей — и синхронно опрокидывают их на меня.
Холодная, липкая масса обрушивается на голову, стекает по лицу, по мантии, по рукам. Я чувствую запах еды и слышу, как зал взрывается хохотом.
У меня перехватывает дыхание. Не от боли. От унижения.
Я сижу на полу, в луже разбитой посуды и остатков чужого обеда, и понимаю, что сейчас расплачусь. Прямо здесь. Перед всеми.
— Ну что, резонансница, — Амелия наклоняется ко мне, и ее голос становится тихим, почти ласковым. — Нравится тебе в нашей академии? Или, может, захочешь вернуться в свой… как его… Челябинск? Говорят, там серо и скучно. Прямо как ты.
Я сжимаю зубы так, что они скрипят. Слезы уже подступают к глазам, и я не знаю, как их остановить.
— А ну отошли от нее.
Голос резкий, металлический. Он раздается откуда-то сбоку, и в нем столько силы, что смех в зале мгновенно стихает.
Я поворачиваю голову и вижу девушку.
Она не сильно высокая, чуть выше среднего, с длинными волосами и серыми глазами, которые сверкают, будто лед на солнце. На ней простая черная мантия без знаков факультета.
Девушка подходит к нам размашистым шагом. В руках у нее пустой поднос — она только что пообедала. Но держит она его так, будто это щит.
— Ника, — цедит Амелия, и в ее голосе впервые проскальзывает неуверенность. — Не вмешивайся. Это не твое дело.
— Ах, не мое? — Девушка — Ника — останавливается в двух шагах от меня. — А я думала, что твое собачье поведение в столовой — общее дело всей академии. Или ты думаешь, что раз твой папаша в Совете, тебе все позволено?
— Заткнись, — Амелия делает шаг к ней, но Ника даже не моргает.
— Ты кто вообще такая, чтобы мне указывать? — Ника поднимает бровь.
По залу проносится приглушенный шепот. Кто-то смеется. Амелия краснеет — зло, пятнисто.
— Ты за это заплатишь, — шипит она. — Думаешь братья Райдер всегда будут за тебя заступаться? Ничего, пройдет время их наставничества и ты еще поплатишься.
— Братья Райдер никакого отношения ко мне не имеют, — спокойно отвечает Ника. — А сейчас ты поднимешь свою аристократическую задницу и уберешься отсюда. Вместе со своими шавками. Иначе я лично проверю, как быстро ты научишься летать.
На миг мне кажется, что Амелия бросится на нее. Но она лишь сверлит Нику взглядом, полным ненависти, а потом резко разворачивается и уходит. Подпевалы семенят за ней, как нашкодившие щенки.
Ника провожает их взглядом, а потом опускается на корточки рядом со мной.
— Ты как? — спрашивает она, и ее голос смягчается. — Сильно ушиблась?
Я качаю головой. Слова застревают в горле. Я чувствую себя раздавленной. Мокрой. Грязной.
Ника протягивает мне руку.
— Вставай. Пойдем, надо тебя отмыть. И переодеть.
Я беру ее руку. Она сжимает мою ладонь крепко и уверенно, и я поднимаюсь на ноги, поскальзываясь на лужице супа.
— Спасибо, — выдавливаю я наконец. Голос дрожит.
— Не за что, — Ника усмехается. — Терпеть не могу этих высокородных засранцев. Думают, что мир создан для их развлечения.
Она оглядывает мой залитый едой вид и вздыхает.
— Пойдем, покажу тебе умывальную комнату. Заодно расскажешь, как ты умудрилась попасть на ФРА. Это ж надо было так вляпаться.
— Это… я не специально.
— Знаю. — Ника хлопает меня по плечу. — Шучу. Идем.
Я делаю шаг за ней, но оборачиваюсь. На полу — осколки тарелок, растоптанное яблоко, лужа супа. И маленький клочок бумаги, который выпал из моего кармана — та записка.
Я поднимаю ее. Она промокла, но слова еще можно разобрать.
«Скажи „По меню“. Еда появится сама. Держись. Твой тайный доброжелатель с ФРА».
Я сжимаю бумажку в кулаке.
Доброжелатель. Амелия. Ника. ФРА.
Я здесь всего день, а уже чувствую, что эта академия — как тот самый суп с травами. Горьковатый, но с неожиданно теплым послевкусием.
Ника ждет меня у двери.
— Идем?
— Идем.
И я шагаю за ней, оставляя за спиной разбитые тарелки и злой шепот.
Мы выходим из столовой, и я жадно вдыхаю воздух коридора — он кажется мне чистым, хотя пахнет всё той же магией и старым камнем. На моей мантии противно хлюпает суп, волосы слиплись, и я чувствую себя нашкодившим котёнком, которого вытащили из помойки.
Ника идёт рядом, не оборачиваясь, но я замечаю, как она сжимает и разжимает кулаки. Будто всё ещё сдерживает желание вернуться и добавить Амелии.
— Умывальная комната здесь, — она толкает дверь, и мы входим в небольшое помещение с каменными раковинами и большими зеркалами в резных рамах. Ника щёлкает пальцами, и из одного крана начинает течь тёплая вода — сама, без всяких ручек.