Страница 23 из 52
Я иду по коридору. Тихо. Осторожно. Шаги становятся громче. Ближе. И вдруг — глухой стук. Что-то тяжелое падает на пол. Потом — тихий стон. Мужской. Хриплый. Знакомый до боли.
У меня внутри все обрывается.
Нет. Не может быть.
Я поворачиваю за угол — и замираю.
На полу, в конце коридора, у самой двери в его комнату, лежит Кайден.
Он лежит на боку, свернувшись калачиком. Черная рубашка сбита набок, воротник расстегнут. Волосы растрепаны так, будто он дрался с ветром. Одна нога вытянута, другая подогнута. И пахнет… пахнет вином. Крепким, тяжелым, таким, что даже отсюда кружится голова.
Я стою и смотрю на него.
И первая моя мысль — так ему и надо. Самовлюбленный придурок. Жестокий дракон. Пусть лежит. Пусть замерзнет. Пусть проснется завтра с головной болью такой, что он вспомнит каждое слово, которое бросил мне в карете. Пусть…
Но потом я вижу его лицо.
Оно перекошено. Бледное. На лбу — капли пота. Губы сухие, потрескавшиеся. И он бормочет что-то. Тихо, невнятно, как в бреду. Я не разбираю слов, но тон… тон такой, будто ему больно. Физически больно.
И мое предательское, жалостливое, совершенно идиотское сердце — сдается.
— Черт, — шепчу я. — Черт, черт, черт.
Я опускаюсь на корточки и ставлю тарелку на пол. Бутерброды. Пирог. Молоко. Все — на холодном мраморе. Потом я подхожу к нему и кладу руку на его плечо.
— Кайден, — говорю я тихо. — Эй. Проснись.
Он мычит что-то невнятное. Мотает головой. Его брови сдвигаются, будто ему снится кошмар.
— Кайден, — повторяю я громче. — Ты не можешь здесь лежать. Встань.
— Уйди… — бормочет он. Голос хриплый, сорванный. — Уйди… Ветрова…
— Не уйду, — огрызаюсь я. — Потому что если я тебя оставлю, ты простудишься. Или умрешь. Или… не знаю, что еще делают драконы, когда напиваются до бесчувствия.
Я пытаюсь его приподнять. Он тяжелый. Чертовски тяжелый. Я упираюсь ногами в пол, хватаю его под мышки и тяну. Он стонет, но не сопротивляется. Его тело — как мешок с песком. Мертвый вес.
— Ты… тяжелый, — пыхчу я. — Знаешь, сколько весишь? Тонну. Нет, две. Ты — двухтонный придурок.
Он снова мычит. И вдруг — усмехается. Тихо. Пьяно.
— Лия… — шепчет он. — Ты… пришла…
У меня внутри что-то сжимается. Но я не даю себе думать об этом. Не сейчас. Сейчас — задача. Затащить его в комнату. Раздеть. Уложить.
Это занимает вечность. Я тащу его через порог, спотыкаюсь о его ноги, ругаюсь на отборном матерном. и откуда только словечки то такие знаю, сама от себя в шоке. Он бормочет что-то невнятное — то ли ругается, то ли зовет меня, то ли просто издает звуки. Я не разбираю.
Его комната — темная. Только лунный свет пробивается сквозь шторы, рисуя на полу серебряные полосы. Пахнет им — сандалом, дымом, вином. И чем-то еще — чем-то, что я не могу назвать, но что заставляет мое сердце биться быстрее.
Я доволокла его до кровати и начинаю раздевать. Сапоги — первые. Я стягиваю их с трудом, пыхтя, как паровоз. Потом — ремень. Потом — рубашку. Она сбивается через голову, и я вижу…
Метку.
Она горит.
Тускло, но ясно. Серебряные линии, переплетенные в узор. Дракон в кольце. И в его когтях — маленькая человеческая фигура. Моя.
Она пульсирует. В такт моему сердцу.
У меня перехватывает дыхание. Я замираю, глядя на его грудь. На метку. На то, как она светится в темноте, будто живая.
— Больно… — шепчет Кайден. И я понимаю — он говорит не о голове. Не о похмелье. Он говорит о метке. О связи. Обо мне.
Я отвожу взгляд. Не могу смотреть. Потому что если я посмотрю еще секунду — я расплачусь. Прямо здесь. Над ним. Над его грудью. Над этой проклятой меткой.
Я стягиваю с него брюки — быстро, не глядя. Оставляю только нижнее белье. Потом хватаю одеяло и накрываю его.
— Хочу есть, — вдруг бормочет он. И открывает глаза. Серебряные. Мутные. Пьяные. Но — смотрит на меня.
— Что? — я моргаю.
— Есть, — повторяет он. — Я голодный…
Я смотрю на него. На его пьяное лицо. На метку, которая все еще горит у него на груди. И вдруг — смеюсь.
Тихо. Горько. Потому что это — абсурд. Потому что он — абсурд. Потому что он только что бросил мне «вон», а теперь просит есть, как ребенок.
— Идиот, — шепчу я. — Клинический идиот.
Я встаю, выхожу в коридор. Тарелка все еще стоит на полу. Бутерброды. Пирог. Молоко. Я беру все это и несу обратно, в его комнату.
Сажусь на край кровати. Он приподнимается на локтях, смотрит на еду — и его глаза загораются. Как у голодного зверя.
— Дай, — бормочет он.
Я подаю ему бутерброд. Он хватает его — жадно — и начинает есть. Крошки падают на одеяло. Молоко расплескивается. Он ест так, будто не видел еды неделю.
Я сижу рядом и смотрю. Молча.
Он съедает один бутерброд. Потом — второй. Потом — кусок пирога. Пьет молоко — жадно, глоток за глотком. И постепенно — его движения становятся медленнее. Глаза — тяжелее.
— Лия… — шепчет он, когда тарелка пуста.
— Что?
— Ты… не ушла…
— Не ушла, — подтверждаю я.
Он смотрит на меня долго. Потом — медленно, так медленно, что я думаю, он не сделает этого — протягивает руку. Находит мою. И притягивает к себе.
Я сопротивляюсь. Секунду. Две.
Потом — сдаюсь.
Он обнимает меня. Крепко. Жадно. Как будто я — единственное, что держит его в этом мире. Его лицо зарывается в мои волосы. Его дыхание — горячее, неровное — щекочет мою шею.
— Прости… — шепчет он. — Прости… я не хотел… я не мог…
Я не отвечаю. Потому что не знаю, что сказать. Потому что он пьян. Потому что он не вспомнит завтра. Потому что…
Потому что я не хочу, чтобы он останавливался.
Его объятия теплые. Живые. Его сердце бьется под моей щекой — быстро, неровно. И метка — я чувствую ее. Она пульсирует. В такт моему сердцу. В такт его сердцу. Вместе.
И я засыпаю.
Прямо так. Лежа на краю его кровати. В его объятиях. С его дыханием на своей шее.
Я думаю — мне будет неудобно. Что мне будет неприятно. Что я злюсь на него. Что я не должна…
Но сон приходит быстрее, чем я успеваю додумать эту мысль.
И в последний момент, прежде чем провалиться в темноту, я думаю:
«Он напился, потому что не может справиться. Потому что я — его огонь. И он горит.»
А потом — тишина.
И сон.