Страница 13 из 52
— Твоего отца? — его голос звучит зло. — Твоего отца-человека, который сдох в своей железной коробке на шоссе? Лия, очнись. Это артефакт. Ему тысяча лет. Может, больше.
— Он не сдох! — кричу я, и слезы ярости подступают к глазам. — И он не был человеком! Не полностью!
Кайден хватает меня за запястье. Он смотрит на меня так, будто видит впервые. Так, будто я — не «немагическая паразитка», не «пустое место», а что-то совсем другое. Непонятное. Пугающее.
— Ты несешь чушь, — рычит он. — Ты — немаг. Пустышка. Я сам проверял. Твой резонанс — ноль. Абсолютный ноль.
— А тогда почему это горит только для меня⁈ — я вырываю руку, прижимая артефакт к груди. — Почему ты чувствуешь то же, что и я, Кайден? Почему ты испугался?
Он замирает. Его взгляд падает на мой плащ, под которым скрыт артефакт, потом снова на мои глаза. Долго смотрит. Слишком долго. В его серебряных глазах идет война — между высокомерным принцем Академии, который должен сдать меня ректору, и чем-то еще. Темным. Собственническим. Непонятным.
— Ты не понимаешь, во что вляпалась, — тихо, почти с ужасом говорит он. — Если Совет узнает, что у тебя это… они тебя убьют. Или сломают тебе разум, чтобы забрать его. Или хуже. Намного хуже.
— Тогда помоги мне, — выдыхаю я, неожиданно для самой себя. — Раз ты такой великий и всезнающий. Помоги мне понять, что это.
Кайден смотрит на меня еще секунду. Две. Три. А потом — усмехается. Горько. Зло.
— Помочь тебе? — он качает головой. — Ты даже не представляешь, чего ты просишь, Ветрова.
Он разворачивается и делает шаг к выходу. Но на полпути останавливается, не оборачиваясь.
— Езжай домой, зайди в свою комнату, Лия, — тихо говорит он. — Запри дверь. Никуда не выходи. И молись всем своим человеческим богам, чтобы завтра утром я не передумал и не сдал тебя Инквизиции Академии.
— Кайден… — я делаю шаг к нему. — Подожди.
— Не зови меня, — он оборачивается, и в его глазах — лед. — Не смей звать меня по имени. Ты мне не сестра. Ты мне никто. Запомни это.
И уходит. По темному коридору, между стеллажами, в тень. Его шаги звучат ровно, уверенно, но я вижу, как напряжены его плечи. Как он сжимает кулаки.
Я остаюсь одна. С горящим у сердца осколком прошлого, который только что перевернул мой мир.
Выхожу из академии, шатаясь, будто только что сошла с поля боя. Ноги ватные, в голове — туман, а у груди — горячий, пульсирующий шар, который я прижимаю к себе под плащом так, словно боюсь, что он улетит.
Ночь уже глубокая. Фонари у ворот горят тускло, их магический свет дрожит в холодном воздухе. Я спускаюсь по ступеням, и каждый шаг отдаётся гулким эхом в висках. Мне кажется, что я оставила в архиве половину себя — и вернулась с чем-то чужим, тяжёлым, не принадлежащим мне. Или, наоборот, с тем, что всегда было моим, но о чём я не знала.
Я уже готова пуститься в долгий путь пешком — через весь этот проклятый город, по тёмным улицам, мимо квартала Теней, о котором предупреждал Кайден, — когда слышу знакомый запах табака с корицей.
Тот самый извозчик.
Старик с седой бородой и усталыми глазами сидит на своём парящем экипаже прямо у ворот академии, словно ждал меня. Трубка в его зубах давно погасла, но он даже не думает её зажигать. Просто смотрит на меня — и в его взгляде нет ни удивления, ни осуждения. Только тихое, спокойное облегчение.
— Девушка, — говорит он, и его голос звучит хрипло, будто он долго молчал. — Я ждал.
Я замираю на нижней ступени. Смотрю на него, не веря своим глазам.
— Вы… вы меня ждали?
— А то как же, — он пожимает плечами, и его плащ сдвигается, открывая заплатку на плече. — Обещал отвезти. Значит, надо дождаться. Не бросать же вас тут.
Я сглатываю. Ком подкатывает к горлу — не от страха, а от чего-то другого. От этой простой, человеческой заботы, которой мне так не хватало весь сегодняшний день.
— У меня… — я начинаю, и голос предательски дрожит. — У меня больше нет денег вам платить. Я отдала всё, что было. Пять серебряных.
Старик усмехается. Усмешка мягкая, морщинистая, как его лицо.
— Знаю, — говорит он. — Видел, как вы считали монеты. Все, до последней.
Я опускаю глаза. Мне стыдно. Стыдно за то, что я влезла в эту авантюру. Стыдно за то, что не подумала о последствиях. Стыдно за то, что теперь стою перед ним в ночной сорочке под тонким плащом, с растрепанными волосами и горящими щеками.
— Садитесь, — говорит старик. — Отвезу вас бесплатно.
Я вскидываю голову.
— Но…
— Но только туда, где посадил, — перебивает он меня, и в его голосе появляются твёрдые нотки. — В особняк де’Варго. В город не повезу. Только домой.
Я молчу, пытаясь понять.
— Понимаете, — он вздыхает, и его плечи опускаются, — если я вас оставлю тут, я не смогу спать. Всю ночь буду думать: а вдруг с ней что-то случилось? А вдруг она заблудилась? А вдруг её обидели? Я старый, девушка. У меня жена померла десять лет назад. Дочка одна осталась, далеко. Я за всех молодых теперь переживаю. Так что садитесь, не спорьте. Мне спокойнее будет.
У меня щиплет в носу. Я кусаю губу, чтобы не расплакаться. Не сейчас. Не здесь.
— Спасибо, — выдыхаю я. — Спасибо вам огромное.
— Не за что, — ворчит он, по доброму. — Садитесь уже, пока я не передумал.
Я забираюсь в повозку. Она качается под моим весом, парит в воздухе всё так же плавно, как и раньше. Старик щёлкает чем-то невидимым, и мы трогаемся.
Я сижу, прижавшись к спинке, и смотрю, как мелькают за окном тёмные улицы. Фонари, тени, редкие прохожие — все они кажутся сейчас нереальными, словно я смотрю на мир через толстое стекло. У груди — артефакт. Он пульсирует в такт моему сердцу, тёплый, живой, шепчущий что-то на незнакомом языке.
Я не плачу. Но внутри меня что-то размягчается. Трещина в броне, которую я так старательно выстраивала весь день.
Старик везёт меня молча. И это молчание — самое доброе, что случилось со мной за весь день.
Особняк де’Варго вырастает из темноты, как чёрный корабль на фоне ночного неба. Окна тёмные, только в одном — на втором этаже, в крыле Кайдена — горит тусклый свет.
Я сжимаю плащ плотнее.
— Спасибо, — говорю я старику, когда повозка опускается на землю у входа. — Я… я не знаю, как вас отблагодарить.
— Живите, — отвечает он просто. — И не бегайте по ночам в сорочке. В следующий раз.
Я киваю, выскакиваю из повозки. Ботинки скользят по холодной брусчатке. Повозка трогается с места, и я стою, глядя ей вслед, пока она не растворяется в темноте.
Потом поворачиваюсь к дому.