Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 10 из 52

Глава 3

Карета мчится куда-то в ночь, но я чувствую, что время внутри нее застыло. Растянулось, как та жвачка, которую я жевала в детстве, пока не теряла вкус.

Я сижу, прижавшись спиной к холодной обивке — кажется, это дорогой бархат, но мне сейчас плевать. Мои пальцы осторожно касаются губ. Они горят. На подушечке — крошечное пятно крови. Его? Мое? Я уже не различаю, и это меня бесит.

Кайден сидит напротив. Не смотрит. Его взгляд устремлен в темное окно, но я вижу всё: как напряжена его челюсть, как тяжело вздымается грудь под черной рубашкой. Капля крови на его нижней губе давно засохла, но он даже не думает ее вытирать. Сидит так, словно эта капля — трофей. Или клеймо. Или черт его знает что еще.

Я не могу отвести от него взгляд. И ненавижу себя за это. Ненавижу так сильно, что хочется кричать.

— Ты сумасшедший? — мой голос снова дрожит. Опять. Я ненавижу эту слабость еще сильнее, чем его поступок. Я хочу звучать как сталь, а звучу как напуганный котенок, которого только что вытащили из воды за шкирку. Как жалко.

Он медленно поворачивает голову. В полумраке салона его серебряные глаза кажутся почти черными. Бездонными. Опасными. Я чувствую, как по спине бегут мурашки — не от страха, а от чего-то другого. От него.

— Это было предупреждение, Ветрова, — его голос ровный, ледяной. Будто никакого поцелуя не было. Будто он не сжимал мой затылок так, словно боялся, что я растворюсь в воздухе. Будто его губы не впивались в мои с такой отчаянной жадностью, что у меня до сих пор кружится голова. — Ты ведешь себя как дикое животное. Рычишь, кусаешься, пытаешься сбежать в неизвестность. Я показал тебе, что в этом мире я — закон. А ты — нет.

Я моргаю. Не верю своим ушам. Воздух в карете становится таким густым, что его можно резать ножом.

— Предупреждение? — переспрашиваю я, и внутри закипает такая злость, что страх отступает куда-то в самый дальний угол, сжимается в комок и прячется. — Ты напал на меня! Ты затащил меня в карету силой! Ты… ты поцеловал меня против моей воли! Как это вообще можно назвать предупреждением⁈

— Я спасал тебя от твоей же глупости, — он усмехается, но усмешка не касается глаз. В них — что-то темное, непонятное. — Ты бы дошла до квартала Теней и тебя бы продали на органы для алхимических зелий. Или хуже. Но тебе, конечно, приятнее думать, что ты жертва моего «дурного вкуса».

— Твой вкус и так оставляет желать лучшего, — огрызаюсь я, вытирая губу рукавом мантии. Ткань уже и так испорчена супом, пусть будет еще одно пятно. — Раз ты выбрал «немагическую паразитку».

Воздух в карете сгущается еще сильнее. Я чувствую, как по коже бегут мурашки — от его присутствия. От того, как он заполняет собой все пространство, даже не двигаясь. Это раздражает. И притягивает. И я ненавижу себя за второе.

Кайден подается вперед, и его рука снова оказывается в опасной близости от моего лица. Я вздрагиваю, инстинктивно вжимаюсь в спинку сиденья, но он просто опирается ладонью о бархат рядом с моей головой. Запирает меня. Как в клетку.

— Запомни, Лия, — шепчет он, и от его дыхания у меня по спине пробегают мурашки, уже не от злости, а от чего-то совсем другого, от чего я хочу завыть. — Ты носишь имя де’Варго. И пока ты в моем доме, в моей академии — ты будешь играть по моим правилам. Иначе я сломаю тебя.

Я смотрю ему прямо в глаза. В эти серебряные, холодные, как лед на озере зимой. И внутри меня что-то щелкает. Как сломанная ветка. Как натянутая до предела струна.

— Пошел ты, — выдыхаю я. — Вместе со своими правилами. И своим драконом.

Он замирает. На долю секунды. А потом — усмехается. По-настоящему. Впервые за весь день. И эта усмешка пугает меня больше, чем его злость.

— А ты дерзкая, — тихо говорит он. — Мне это нравится. И не нравится. Одновременно.

— Это твоя проблема, — отрезаю я. — Не моя.

Он молчит. Смотрит на меня еще секунду. Две. Три. В его взгляде читается что-то странное — не злость. Не насмешка. Скорее… вызов. Будто я только что стала для него не пустым местом, не «немагической паразиткой», а головоломкой, которую он одержим желанием разгадать. Или сломать.

Карета резко тормозит. Я чуть не падаю с сиденья, но его рука — та самая, что была рядом с моей головой — ловит меня за плечо. Крепко. Надежно. И так же быстро отпускает, будто обжегшись.

Мы дома.

Дверца открывается. Кайден выходит первым, протягивает мне руку. Я смотрю на его ладонь. Длинную, с тонкими пальцами, с тем самым серебряным кольцом на указательном. Ту самую, что сжимала мой затылок.

— Сама, — говорю я и вылезаю из кареты без его помощи. Ботинки скользят по мокрой от вечерней росы брусчатке, но я удерживаюсь на ногах.

Кайден усмехается. Убирает руку.

— Как хочешь.

Мы идем к парадному входу молча. Я — впереди, он — в полшага позади. Я чувствую его взгляд на своей спине. Чувствую, как он смотрит на мои мокрые волосы, на пятна супа на мантии, на то, как я держу спину — прямо, несмотря на усталость и унижение.

У двери он обгоняет меня, открывает дверь.

— Иди в свою комнату, — говорит он ровно. — И не выходи до утра. Если увидишь тебя в коридоре — накажу.

— Чем? — я поворачиваюсь к нему. — Опять поцелуем?

Его челюсть напрягается. В глазах вспыхивает что-то темное, опасное.

— Не испытывай меня, Лия, — тихо говорит он. — Серьезно.

И уходит. По лестнице наверх, в свое крыло. Его шаги звучат ровно, уверенно, будто ничего не произошло. Будто он не целовал меня в карете. Будто я не кусала его до крови.

Я стою в холле одна. Сердце колотится где-то в горле. Губы все еще горят.

Я проскальзываю в свою комнату, запираю дверь на задвижку и только тогда позволяю себе опереться о нее спиной и сползти по стене на пол.

Тихо. В комнате темно, только лунный свет пробивается сквозь тяжелые бархатные шторы, рисуя на полу серебряные полосы. Пахнет лавандой и старым деревом. Пахнет домом, которого у меня никогда не было.

Я сижу на полу, обхватив колени руками, и пытаюсь понять, что только что произошло. Кайден поцеловал меня. Кайден. Тот самый, который утром обещал вышвырнуть меня в окно. Который за завтраком называл меня «сестричкой» с такой насмешкой, что хотелось провалиться сквозь пол. Который в карете сказал, что я для него — пустое место.

И при этом — целовал. Так, будто от этого зависела его жизнь. Или моя.

Я поднимаю руку и осторожно касаюсь губ. Они припухшие. Чуть-чуть болят. И все еще помнят его. Его жесткость. Его запах — сандал, металл, что-то древесное. И вкус крови.