Страница 38 из 93
Следующие двенадцать месяцев я не жил. Я работал надзирателем в тюрьме строгого режима, где единственным заключенным был мой собственный брат.
Тимур пытался убить себя с пугающей, методичной одержимостью. Это не было криком о помощи или показухой. Он действительно хотел сдохнуть. Изо дня в день, из недели в неделю он искал лазейку, чтобы закончить начатое.
Я переехал к нему.
Выкинул из квартиры все ножи, лезвия, стеклянную посуду, ремни и шнурки.
Я прятал таблетки и спал по три часа в сутки вполуха, просыпаясь от малейшего шороха.
Но он находил способы.
Через месяц я вытащил его из полной ванны, когда он умудрился вскрыть вены осколком зеркала, которое сам же и разбил.
Потом была крыша. Он каким-то образом обошел консьержа, взломал замок на чердак. Я успел схватить его за капюшон куртки в тот самый момент, когда он уже сделал шаг с парапета тридцатого этажа. Мы оба чуть не рухнули вниз. Я оттащил его от края, повалил на грязный рубероид и просто бил его кулаками по лицу, умываясь собственными слезами от бессилия и животного страха его потерять. А он лежал, глотал кровь и смотрел на небо тем же пустым, мертвым взглядом.
Я злился. Я ненавидел его в те моменты. Я искренне не понимал, какого хрена происходит.
Мой брат, кремень, каменная стена, человек, который не ломался под ударами отцовского ремня и выживал в самых грязных бандитских разборках… сломался из-за какой-то девчонки? Из-за того, что увидел, как столичные ублюдки пустили по кругу официантку? Да, это грязно. Да, это мерзко. Но мы видели дерьмо и похуже! Почему именно она выжгла в нем это желание жить?
Я задавал ему эти вопросы. Сотни раз. Орал, требовал ответов. Но он молчал. Уходил в себя, стекленел и просто смотрел сквозь меня.
Пока однажды его не прорвало.
Это случилось почти через год после той ночи.
Тим сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану. Вокруг валялись пустые бутылки. Он был пьян в ноль — в то время алкоголь стал для него единственной альтернативой петле.
Я сидел напротив.
Вдруг Тим поднял руки. Он смотрел на свои ладони так, будто видел их впервые. Будто они были перепачканы чем-то невидимым, но невыносимо мерзким.
— Она кричала, Рус.
Я замер. Это был первый раз за год, когда он сам заговорил о ней.
— Кто?
— Та девочка. С красивыми глазами.
Тимур судорожно сглотнул. Его лицо исказилось от такой невыносимой, концентрированной муки, что мне самому стало больно дышать.
— Они хотели разорвать ее, Рус. Их было пятеро. Это мясорубка. Она бы не выжила. Они бы замучили ее до смерти, а потом скинули в канаву. Я… я должен был что-то сделать.
Он поднял на меня свои…красные, воспаленные от алкоголя и слез глаза. И в них плескалась такая первобытная, концентрированная ненависть к самому себе, что мне стало жутко.
— Чтобы они ее не тронули… Чтобы эти мрази не пустили ее по кругу и не забили до смерти… мне пришлось забрать ее себе.
Я замер.
До меня не сразу дошел смысл его слов. А когда дошел…
— Ты…
— Я изнасиловал ее, Рус.