Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 37 из 93

Еду по ночному городу, и меня не отпускает липкое, мерзкое чувство. Рука ноет так, что сводит зубы. Надо бы обработать, пока заражение не пошло. Торможу у круглосуточного супермаркета. Беру бинты, антисептик и бутылку хорошего, дорогого виски. Алкоголь сейчас нужен не меньше, чем йод — и внутрь, и снаружи.

Сажусь обратно в машину и понимаю, что домой я не поеду. Перед глазами всё время стоит серый, как у мертвеца, профиль брата и его остекленевший взгляд. Что-то было в этом взгляде такое, от чего у меня, повидавшего немало дерьма, инстинктивно сжалось всё внутри.

Выкручиваю руль и направляюсь к жилому комплексу Тимура.

Паркуюсь, поднимаюсь на нужный этаж. В коридоре тихо. Подхожу к его массивной двери и стучу.

— Тим? Открывай. Это я.

Тишина.

Стучу сильнее. Ни звука. Ни шагов, ни голоса.

Тревога, которая до этого просто зудела где-то на периферии сознания, вдруг превращается в ледяной ком в желудке. У него электронный замок. Я знаю код — мы всегда ставим одинаковые на крайний случай.

Откидываю крышку панели, быстро вбиваю цифры свободной рукой. В другой крепко сжимаю стеклянное горлышко бутылки виски.

Писк. Щелчок. Дверь поддается.

— Эй, брат, ты дома? — зову, шагая в просторную прихожую.

В квартире темно. Свет не горит ни в одной комнате, только панорамные окна в гостиной пропускают тусклые желтые отсветы ночного города.

Делаю несколько шагов вперед, заходя в гостиную.

Смотрю в центр комнаты, на фоне огромного окна.

Воздух выбивает из легких. Мозг отказывается обрабатывать картинку. Время останавливается, превращаясь в один тягучий, бесконечный момент чистого, парализующего ужаса.

Пальцы сами собой разжимаются.

Тяжелая стеклянная бутылка выскальзывает из ослабевшей руки. Она летит вниз и с оглушительным, режущим звоном разбивается о паркет.

Стою, не в силах сделать и вдоха, и смотрю вверх.

В центре гостиной, прямо на фоне огромного панорамного окна, неестественно вытянув шею, на толстой веревке висит мой брат.

Голова запрокинута под жутким углом. Лицо… Господи, его лицо уже налилось страшной, багрово-синюшной краской. Руки безвольно висят вдоль туловища. Под его ногами валяется опрокинутый стул.

Опоздал. Сука, я опоздал.

Эта мысль бьет по мозгам кувалдой, парализуя всё тело. В ушах звенит абсолютная, глухая пустота.

И тут…

Его пальцы на правой руке дергаются. Едва заметно. Скребут воздух. А следом по всему телу проходит короткая, страшная судорога.

Он еще жив!

Оцепенение слетает мгновенно, сменяясь чистым, первобытным адреналином.

— Тим! — реву я не своим голосом, срываясь с места.

В два прыжка преодолеваю расстояние до него. Хватаю его за бедра, обхватываю за талию и с диким мычанием рву вверх.

Тяжелый, блять! Какой же он тяжелый — мертвый вес тренированного мужика. Мои мышцы трещат от натуги, но я упираюсь ногами в паркет и приподнимаю его, снимая натяжение с проклятой веревки.

Только бы не сломались шейные позвонки. Только бы успеть.

— Держу, брат, держись!

Развязывать узел бесполезно — нейлон затянулся намертво под его весом. Свободной рукой лихорадочно лезу в карман джинсов. Выкидной нож. Нажимаю кнопку — лезвие с сухим щелчком выстреливает наружу.

Вытягиваю руку вверх, занося лезвие над узлом. Рука трясется, по лицу градом катит холодный пот. Начинаю остервенело пилить тугую веревку.

Нейлон поддается неохотно. Одно волокно лопается. Второе. Давай, сука, режься!

Веревка с громким треском рвется.

Мы рушимся вниз. Тим всей своей массой падает на меня. Удар об пол вышибает из меня дух.

Спихиваю его с себя, вскакиваю на колени.

Тимур лежит на боку. Не дышит.

— Нет, нет, нет, тормози, рано тебе! — бормочу, судорожно сдирая остатки петли с его шеи.

На коже осталась жуткая, глубокая багровая борозда, местами содранная до крови. Глаза Тима полуоткрыты, закатились так, что видны только белки.

Двумя пальцами лезу ему на шею, ищу пульс. Бьется. Слабо, с перебоями, но бьется!

— Дыши, Тим. Давай, мать твою, дыши!

Переворачиваю его на спину, запрокидываю ему голову, чтобы открыть дыхательные пути. Складываю ладони в замок на его грудине.

Раз. Два. Три. Четре.

Нажимаю всем весом, жестко, до хруста ребер. Плевать на ребра, заживут.

Вдыхаю ему в рот воздух. Снова качаю грудину.

Раз. Два. Три.

— Вернись, сука! Ты меня одного здесь не оставишь!

И вдруг тело подо мной выгибается дугой.

Страшный, булькающий, свистящий звук вырывается из его разодранного горла. Тимур судорожно, со всхлипом втягивает воздух. Открывает глаза — безумные, красные от полопнувших капилляров.

Его тут же переворачивает на бок. Он заходится диким, лающим кашлем, задыхаясь и блюя желчью прямо на паркет. Он хватается руками за свое горло, жадно глотая воздух, как выброшенная на берег рыба.

Я отваливаюсь назад.

Грудь ходит ходуном. Руки трясутся так, что я не могу сжать их в кулаки. Смотрю на него, как он корчится на полу, откашливаясь и хрипя, и чувствую, как из меня выходит всё напряжение, оставляя только дикую, животную слабость.

Подползаю к нему по полу. Хватаю брата за затылок, жестко притягиваю к себе, прижимая его дрожащую голову к своему плечу. Тимур не сопротивляется. Он вцепляется побелевшими пальцами в мою куртку и просто дышит, содрогаясь всем телом.

— Какого хера, Тим… — шепчу, утыкаясь лицом в его волосы. Мой голос ломается. — Какого, мать твою, хера ты удумал? Из-за какой-то девчонки⁈

Он не может ответить. Только хрипит, жмурясь от боли в разодранном горле, и еще сильнее сжимает ткань моей куртки.

В ту ночь я так и не уехал.

Я оттащил его в ванную, прямо в одежде затолкал под ледяной душ, чтобы смыть рвоту, кровь и этот запах… запах смерти, которым, казалось, пропиталась вся квартира. Тим не сопротивлялся. Он сидел на дне душевой кабины, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку, пока вода хлестала по его синюшному лицу и багровой, содранной борозде на шее.

Потом я обработал его раны. Обработал свое прокушенное до мяса запястье. И сел в кресло напротив его кровати. До самого рассвета я не сводил глаз с его грудной клетки, маниакально отслеживая каждый вдох и выдох.

Я думал, это шок. Срыв. Думал, он выспится, придет в себя, и мы поговорим, как нормальные люди.

Но я ошибался. Это был не разовый срыв. Та ночь стала лишь первым днем моего персонального ада, который растянулся на целый год.