Страница 31 из 93
Глава 18
Ксения
11 лет назад
Боль — это первое, что я чувствую.
И последнее.
Она уже не волнами идет, не схватками, как меня учили на курсах для беременных, куда я отходила ровно три раза и потом бросила, потому что меня тошнило от счастливых лиц вокруг. Нет. Сейчас это одна сплошная, вязкая, невыносимая боль, которая раздирает меня изнутри и не отпускает ни на секунду.
Мне кажется, я рожаю вечность.
Давно потеряла счет времени. Не понимаю, день сейчас или ночь. Не понимаю, сколько часов прошло — десять, двенадцать, двадцать.
Я только знаю, что сил у меня больше нет. Совсем.
Пот липнет к вискам. Волосы прилипли к шее. Простыня подо мной мокрая. Руки дрожат. Ноги не мои. Тело не мое. Оно живет какой-то отдельной, страшной жизнью, ломая меня через колено.
— Ксения, соберитесь, — голос врача долетает как сквозь воду. — Нельзя сейчас сдаваться. Слышите меня?
— Я не могу… — шепчу пересохшими губами и сама не узнаю свой голос. — Пожалуйста… я больше не могу…
Новая схватка накрывает так, что из глаз брызжут слезы.
Я цепляюсь в поручни кровати до онемевших пальцев и кричу — уже не стесняясь, не сдерживаясь, не думая, как это звучит. Потому что невозможно молчать, когда тебя будто рвут на части тупыми, ржавыми крюками.
— Дышите! Дышите, Ксения!
Легко им говорить.
Легко им стоять надо мной в чистых халатах и уверенно повторять: «еще немного», «вы справитесь», «надо потерпеть».
А я не могу больше терпеть.
— Всё, не могу, — хриплю, когда схватка отпускает, и на секунду проваливаюсь в вязкую, дрожащую пустоту между приступами боли. — Сделайте что-нибудь… пожалуйста…
— Ксения, послушайте меня. Ребеночек уже страдает. Сердцебиение падает. Нужно еще немного. Вы должны помочь своему ребенку.
Снова ад.
Задыхаюсь, мечусь, мотаю головой.Я уже не думаю ни о чем. Ни о том, как я сюда попала. Ни о том, как ненавидела этот живот. Ни о том, что обещала себе оставить ребенка в роддоме и уйти, не оборачиваясь.
Сейчас есть только одно: закончить это.
Выжить.
— Ксюша, милая, давай, — быстро говорит акушерка, придерживая мне колено. — Вот сейчас. Соберись. Еще чуть-чуть. Ну же.
— Я не могу. Не могу… пожалуйста…
— Можешь, — резко отрезает врач. — Никто за тебя это не сделает. Еще немного — и всё. Давай. Ради ребенка.
Закрываю глаза и тужусь.
Кажется, таз сейчас разойдется по швам. Кажется, я правда умру на этой койке, под этим белым светом, среди запаха лекарств, крови и чужих быстрых голосов.
— Хорошо! Еще! Еще раз!
Всхлипываю, хватаю воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег, и когда приходит новая потуга, собираю из остатков себя всё, что еще живо.
Тужусь так, что темнеет в глазах.
Горло рвет криком.
Мир вспыхивает белым.
А потом…
Внезапно становится пусто.
Тело обмякает.
Жду крика. Мне говорили, дети кричат сразу, но в родзале почему-то тихо.
Слишком тихо.
Я распахиваю глаза.
И по тому, как резко меняются лица врачей, как быстро они двигаются, как одна из акушерок почти бегом уносит маленькое, неподвижное тельце к столу под яркой лампой, я понимаю: что-то не так.
— Почему… — голос не слушается. — Почему он молчит?..
Мне никто не отвечает.
Поворачиваю голову, насколько могу, и вижу только кусками: крошечные ручки, серовато-синюю кожу, маленькую головку, слишком неподвижную для новорожденного ребенка.
Сердце проваливается куда-то вниз, в ледяную яму.
— Дыши, малышка… — быстро, хрипло говорит врач у стола. — Ну же. Давай. Дыши, маленькая. Давай, давай…
Малышка.
Девочка.
У меня девочка.
Я смотрю на это крошечное тельце под лампой и будто впервые за все месяцы понимаю, что это не безликое «оно», не напоминание о той ночи, не ошибка, не приговор.
Это моя дочь. Моя девочка.
Врачи что-то делают. Быстро. Четко. Один голос, второй, звук инструментов, суета, натянутая, страшная тишина вместо детского плача.
Я вижу только ее.
Такую маленькую.
Такую беззащитную.
И меня вдруг разрывает изнутри чем-то страшнее боли.
Виной.
Господи.
Я же столько месяцев отталкивала ее от себя даже в мыслях. Ненавидела свой живот. Боялась ее. Не хотела смотреть на снимки. Не хотела придумывать имя. Не хотела верить, что она живая.
А теперь лежу и понимаю, что если она сейчас не вдохнет — я этого не переживу.
Закрываю глаза.
Пожалуйста. Пожалуйста, только дыши. Доченька… слышишь меня? Если ты выживешь… если только выживешь, я тебя никогда не предам. Слышишь? Никогда. Я не оставлю тебя. Я не отдам тебя никому. Я буду о тебе заботиться. Я всё сделаю. Всё выдержу. Только живи.
Горло сводит судорогой.
Я смотрю на крошечное, неподвижное тельце и мысленно шепчу, как в бреду:
Прости меня. Пожалуйста, прости меня. Прости за то, что я боялась тебя. Прости за то, что не хотела.
Секунда.
Вторая.
Третья.
Мир сужается до одной точки под яркой лампой.
А потом зал разрезает тонкий, дрожащий, настоящий детский крик. Всхлипываю так, будто это из меня вырвали сердце и тут же вернули обратно.
Она кричит.
Господи.
Она кричит.
Моя девочка дышит.
Слезы уже не текут — льются. Я смеюсь и плачу одновременно, захлебываясь воздухом, и даже боль в теле кажется далекой, неважной, потому что этот крик заполняет собой всё пространство, все пустоты внутри меня, все трещины.
— Всё хорошо, мамочка, — говорит кто-то рядом, и я не сразу понимаю, что обращаются ко мне. — Задышала. Всё хорошо.
— Девочка у вас, — мягко говорит акушерка, подходя ближе. — Крепкая девочка. Напугала нас, конечно.
Я тяну к ней руки.
Мне осторожно кладут этот маленький, теплый сверток на грудь.
Она красная, сморщенная, с мокрыми темными волосками, недовольно плачет и смешно жмурится, а я смотрю на нее так, словно впервые в жизни вижу что-то настоящее.
Что-то свое.
Что-то, ради чего стоит жить.
— Привет… — шепчу, захлебываясь слезами. — Привет, моя хорошая…
Она кряхтит, снова вскрикивает, и я прижимаю ее к себе так бережно, будто мне доверили целый мир.
В ту секунду понимаю одну простую, страшную и светлую вещь: я не смогу ее оставить.
Никогда.