Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 22 из 93

Глава 13

Тимур

20 лет назад

Вкус собственной крови оказался солоновато-железным, густым и теплым. Он заполнил рот, мешая дышать, заставляя давиться каждым судорожным вдохом.

Я лежал на холодном бетоне подвала нашего загородного дома. Сквозь заплывший правый глаз мир казался мутным, серо-красным пятном. Ребра горели так, словно под кожу залили кислоту — как минимум два из них были сломаны.

Мне было семнадцать. Возраст, когда обычные парни думают о поступлении в университет, девчонках и свободе. Я же думал только о том, как не закричать. Потому что крик — это слабость. А слабость в этом подвале каралась еще жестче.

Тяжелые шаги отца гулким эхом отражались от голых стен. Он ходил вокруг меня медленно, размеренно, как хищник, наслаждающийся видом поверженной добычи. В его руках с глухим, свистящим звуком натягивался толстый армейский ремень с тяжелой латунной бляхой.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Тимур? — голос отца был пугающе спокойным. Никакого крика. Никакой истерики. Просто ледяная, методичная жестокость человека, который выполнял рутинную работу. — В тебе слишком много материнского дерьма. Слишком много этой мягкотелой, гнилой доброты.

Свист.

Удар обрушился на мою спину, рассекая ткань футболки и оставляя на коже огненную полосу. Я дернулся, глухо зарычав сквозь стиснутые зубы, и инстинктивно свернулся в клубок, закрывая руками голову.

— Я велел тебе преподать урок тому ублюдку, — продолжил отец, останавливаясь надо мной. Его начищенный до блеска ботинок с силой пнул меня в живот, заставляя перевернуться на спину. — Он задолжал мне крупную сумму. Я сказал: переломай ему колени. Чтобы другие видели. Чтобы боялись. А что сделал ты?

Я закашлялся, выплевывая на бетон сгусток крови.

— У него… у него двое детей. Жена больна. Он бы отдал долг, отец. Ему просто нужно было время… Я дал ему немного своих денег и велел уезжать.

Отец замер.

Его лицо, резкое и жестокое, исказилось от презрения. Он смотрел на меня не как на сына, а как на бракованный товар. Как на ошибку, которую нужно было срочно исправить.

— Ты дал ему денег? Ты, наследник моей империи, заплатил за кусок дерьма, который попытался меня кинуть⁈

Отец резко наклонился, схватил меня за волосы и рывком вздернул на колени. Боль прошила череп, но я заставил себя смотреть ему прямо в глаза.

— Жалость — это болезнь, Тимур, — прошипел он мне прямо в лицо. — Это раковая опухоль. Сегодня ты пожалел этого слизняка, а завтра кто-то из моих врагов увидит, что мой сын — тряпка. И знаешь, что они сделают? Они придут и перережут горло нам обоим. В этом мире нет места добрым людям. Добрые люди здесь — это корм!

Он с силой отшвырнул меня назад. Моя голова ударилась о бетонный пол, перед глазами вспыхнули белые искры.

А затем начался ад.

Отец не просто бил.

Он методично, расчетливо выбивал из меня человека. Ремень со свистом опускался на спину, плечи, бедра. Когда я пытался подняться, в ход шли тяжелые ботинки. Он пинал меня под дых, бил по ногам, заставляя снова и снова падать в собственную кровь.

— Вставай! — рявкал он. — Вставай и бей в ответ, если ты мужик! Защищайся!

Я пытался.

На дрожащих руках, глотая слезы боли, которые я ненавидел больше самого отца, я поднимался на колени.

Но стоило мне выпрямиться, как следовал новый, сокрушительный удар в челюсть, втаптывающий меня обратно в грязь.

— Ты никто! Ты слабое, жалкое ничтожество! Я выжгу из тебя эту сопливую дурь! Я сделаю из тебя волка, даже если мне придется сломать каждую кость в твоем теле!

Я лежал на полу, задыхаясь. Тело превратилось в один сплошной, пульсирующий комок агонии. Я больше не мог поднять ни руку, ни ногу. Сознание балансировало на грани спасительной темноты, но отец не давал мне отключиться.

Он присел на корточки рядом со мной, схватил за подбородок и жестко заставил посмотреть на себя.

— Плачешь? — усмехнулся, увидев влагу в моих глазах. — Плачь, давай. Выреви эту слабость. Потому что с этого дня, Тимур, у тебя больше нет сердца. Я его убил. Запомни это: никому нельзя доверять. Никого нельзя прощать. И никого нельзя жалеть. Сломай первым, или сломают тебя.

Он отпустил мое лицо с таким брезгливым видом, словно испачкался в грязи. Поднялся, поправил манжеты рубашки и направился к выходу из подвала.

У самой лестницы он обернулся.

— Посидишь здесь до утра. Подумаешь. Если когда-нибудь ты еще раз ослушаешься моего приказа и проявишь мягкость — я найду того человека, которого ты пожалел, и заставлю тебя смотреть, как с него заживо сдирают кожу. Я доходчиво объяснил?

— Да…

Тяжелая железная дверь со скрежетом захлопнулась, погружая подвал в абсолютный мрак. Лязгнул засов.