Страница 22 из 93
Глава 13
Тимур
20 лет назад
Вкус собственной крови оказался солоновато-железным, густым и теплым. Он заполнил рот, мешая дышать, заставляя давиться каждым судорожным вдохом.
Я лежал на холодном бетоне подвала нашего загородного дома. Сквозь заплывший правый глаз мир казался мутным, серо-красным пятном. Ребра горели так, словно под кожу залили кислоту — как минимум два из них были сломаны.
Мне было семнадцать. Возраст, когда обычные парни думают о поступлении в университет, девчонках и свободе. Я же думал только о том, как не закричать. Потому что крик — это слабость. А слабость в этом подвале каралась еще жестче.
Тяжелые шаги отца гулким эхом отражались от голых стен. Он ходил вокруг меня медленно, размеренно, как хищник, наслаждающийся видом поверженной добычи. В его руках с глухим, свистящим звуком натягивался толстый армейский ремень с тяжелой латунной бляхой.
— Знаешь, в чем твоя проблема, Тимур? — голос отца был пугающе спокойным. Никакого крика. Никакой истерики. Просто ледяная, методичная жестокость человека, который выполнял рутинную работу. — В тебе слишком много материнского дерьма. Слишком много этой мягкотелой, гнилой доброты.
Свист.
Удар обрушился на мою спину, рассекая ткань футболки и оставляя на коже огненную полосу. Я дернулся, глухо зарычав сквозь стиснутые зубы, и инстинктивно свернулся в клубок, закрывая руками голову.
— Я велел тебе преподать урок тому ублюдку, — продолжил отец, останавливаясь надо мной. Его начищенный до блеска ботинок с силой пнул меня в живот, заставляя перевернуться на спину. — Он задолжал мне крупную сумму. Я сказал: переломай ему колени. Чтобы другие видели. Чтобы боялись. А что сделал ты?
Я закашлялся, выплевывая на бетон сгусток крови.
— У него… у него двое детей. Жена больна. Он бы отдал долг, отец. Ему просто нужно было время… Я дал ему немного своих денег и велел уезжать.
Отец замер.
Его лицо, резкое и жестокое, исказилось от презрения. Он смотрел на меня не как на сына, а как на бракованный товар. Как на ошибку, которую нужно было срочно исправить.
— Ты дал ему денег? Ты, наследник моей империи, заплатил за кусок дерьма, который попытался меня кинуть⁈
Отец резко наклонился, схватил меня за волосы и рывком вздернул на колени. Боль прошила череп, но я заставил себя смотреть ему прямо в глаза.
— Жалость — это болезнь, Тимур, — прошипел он мне прямо в лицо. — Это раковая опухоль. Сегодня ты пожалел этого слизняка, а завтра кто-то из моих врагов увидит, что мой сын — тряпка. И знаешь, что они сделают? Они придут и перережут горло нам обоим. В этом мире нет места добрым людям. Добрые люди здесь — это корм!
Он с силой отшвырнул меня назад. Моя голова ударилась о бетонный пол, перед глазами вспыхнули белые искры.
А затем начался ад.
Отец не просто бил.
Он методично, расчетливо выбивал из меня человека. Ремень со свистом опускался на спину, плечи, бедра. Когда я пытался подняться, в ход шли тяжелые ботинки. Он пинал меня под дых, бил по ногам, заставляя снова и снова падать в собственную кровь.
— Вставай! — рявкал он. — Вставай и бей в ответ, если ты мужик! Защищайся!
Я пытался.
На дрожащих руках, глотая слезы боли, которые я ненавидел больше самого отца, я поднимался на колени.
Но стоило мне выпрямиться, как следовал новый, сокрушительный удар в челюсть, втаптывающий меня обратно в грязь.
— Ты никто! Ты слабое, жалкое ничтожество! Я выжгу из тебя эту сопливую дурь! Я сделаю из тебя волка, даже если мне придется сломать каждую кость в твоем теле!
Я лежал на полу, задыхаясь. Тело превратилось в один сплошной, пульсирующий комок агонии. Я больше не мог поднять ни руку, ни ногу. Сознание балансировало на грани спасительной темноты, но отец не давал мне отключиться.
Он присел на корточки рядом со мной, схватил за подбородок и жестко заставил посмотреть на себя.
— Плачешь? — усмехнулся, увидев влагу в моих глазах. — Плачь, давай. Выреви эту слабость. Потому что с этого дня, Тимур, у тебя больше нет сердца. Я его убил. Запомни это: никому нельзя доверять. Никого нельзя прощать. И никого нельзя жалеть. Сломай первым, или сломают тебя.
Он отпустил мое лицо с таким брезгливым видом, словно испачкался в грязи. Поднялся, поправил манжеты рубашки и направился к выходу из подвала.
У самой лестницы он обернулся.
— Посидишь здесь до утра. Подумаешь. Если когда-нибудь ты еще раз ослушаешься моего приказа и проявишь мягкость — я найду того человека, которого ты пожалел, и заставлю тебя смотреть, как с него заживо сдирают кожу. Я доходчиво объяснил?
— Да…
Тяжелая железная дверь со скрежетом захлопнулась, погружая подвал в абсолютный мрак. Лязгнул засов.