Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 67 из 73

Первым высказался совет «Иберкома». Короткое заявление на фирменном бланке: Аурелио дэ Сепеда отстранён от всех должностей до окончания расследования, семья дэ Сепеда уведомила совет о выходе из оперативного управления. Ещё через час подтянулся «Денто-Моторс». Совет исключил Марио дэ Баргаса из своего состава, но в том же заявлении, в последнем абзаце, мелким шрифтом значилось, что одно место за семьёй сохраняется и занимает его Энтони дэ Баргас. Лоснящийся генеральный директор, который когда-то обещал запомнить мои слова, удержался. Видимо, гордости у него оказалось всё-таки меньше, чем мозгов.

С Ольмо вышло проще и тише. Формально он никогда не принадлежал к семье, чьими активами управлял, и семья это быстро вспомнила. К вечеру появилось заявление: доверенности отозваны, сеньор Ольмо больше не представляет интересы дома ни в одной из компаний.

Тяжелее всего пришлось тем, у кого не было совета, которым можно прикрыться.

Компании, где акции разошлись по рынку, могли пожертвовать одним человеком и спасти остальное. А семейные дома так не умели. У них не было ни совета, ни акционеров, ни кресла, с которого можно торжественно снять главу и показать толпе пустое место. Были фамилия и всё, что к ней прилагалось. И теперь эта фамилия тонула вместе с человеком, который её носил.

Дом дэ Эспарса выпустил три заявления подряд. В первом семья выражала соболезнования. Во втором уверяла, что ни один её член не знал о встречах на Гранатовой. В третьем просила не путать газету с её владельцем. Ни одно не помогло. Около семи вечера редакция «Эвенто» в полном составе подала в отставку, типография отказалась печатать завтрашний номер, а последние рекламодатели отозвали заказы по телефону, даже не дожидаясь понедельника. В девять семья объявила, что газета прекращает выход.

Восемьдесят лет на рынке, семь дочерних изданий, три канала. Всё закончилось за один день, на площади, у костра.

Бенхамин дэ Эспарса, наверное, не поверил бы, если бы ему рассказали. Он умел считать, и считал всегда правильно. Только посчитать толпу у него не получилось.

Вида тем временем тонула.

Тонула в хорошем смысле, если такое слово вообще уместно в этот день. Сразу после первого показа записи регистрации пошли вверх так резко, что Рубен решил, что опять началась атака, и полез проверять фильтры. Атаки не было. Были живые люди, которые хотели что-то сказать и понимали, что сказать это можно только здесь.

К трём часам новых регистраций было триста тысяч. К шести перевалило за пятьсот. К полуночи счётчик показал полтора миллиона за сутки, и Вида разом стала сетью с девятью миллионами пользователей.

Газеты в этот день раскупали быстрее горячих пирожков. У них были эксклюзивы, связи, расшифровки, имена сотрудников и подробности о том, кто кому был должен и кто с кем ездил на охоту. Но читать и думать люди шли к нам. Под каждой новостью о записи вырастали десятки тысяч комментариев, к вечеру сотни. Кто-то плакал, кто-то требовал суда, кто-то вспоминал, как неделю назад писал под нашими записями, что Виду надо закрыть, и теперь извинялся.

Семвик в тот день тоже рос. Отцовская сеть ловила тех, кто не хотел заводить страницу у младшего дэ Фуэго, и таких набралось немало. Но разница в цифрах к вечеру стала неприличной.

Серверы гудели так, что Рубен перестал снимать наушники даже в коридоре.

— Ещё сутки так, и крайний шкаф расплавится, — доложил он мне в шестом часу без всяких эмоций. — Нужны три стойки. Лучше пять.

— Заказывай пять. Рафаэлю скажи, пусть едет с тобой на склад поставщика сам. В субботу никто ничего не отгрузит, если на складе не будет стоять человек с деньгами.

— Деньги?

— Мария выпишет.

Мария выписала. Мне показалось, что, подписывая платёжку, она мысленно прощалась с ещё одним куском кредита на землю, но спорить не стала. Не тот был день.

«Мы утонули в работе», это я, конечно, говорю громко. Утонул штат, а мне оставалось держать его голову над водой и не давать никому захлебнуться.

Модераторы падали от усталости. Две девочки из ночной смены уснули прямо за столами, одна так и не выпустила из руки мышку. Старшая смены ходила между ними в очках, сдвинутых на лоб, раздавала кофе и бутерброды Эстеллы и сама, кажется, держалась только на упрямстве. Количество жалоб выросло вчетверо, спама ещё больше. Ботов «Иберкома» в этот день не было. Видимо, людям, которые ими управляли, нашлось чем заняться. Зато вылезли свои, доморощенные: сборы «на пострадавших», «расшифровки» записи с выдуманными репликами, поддельные страницы погибших.

Лунтик в этот день работал так, как я его ещё не видел.

Он пересел из своего угла за шкафом поближе к модерации, впервые на моей памяти добровольно оказавшись в одной комнате с десятком людей, и писал фильтры прямо по ходу, по жалобам, которые девочки зачитывали ему вслух. Девочка читала жалобу, он минуту молча смотрел в монитор, что-то набирал, и через десять минут очередная волна мусора исчезала из ленты. К вечеру его алгоритмы разбирали больше половины жалоб без участия людей, а модераторам оставалось только сложное.

— Ложных срабатываний меньше двух процентов, — доложил он мне, протирая клавиатуру салфеткой. — Люди очень однообразны, когда злятся. Это удобно.

Старшая смены, услышав это, перекрестилась и пообещала поставить за него свечку. Лунтик серьёзно попросил её этого не делать, потому что это повышает риск пожара.

Программисты ходили бледные.

Запись видели все. Её крутили в столовой, на мониторах, в Вифонах, и фраза про сиделку из дома престарелых и винную любительницу дошла до каждого раньше, чем до них успел дойти Захар со своей папкой.

Захар всё равно собрал их у меня в кабинете, ближе к вечеру. Встал у стола и говорил коротко, по-военному, не глядя ни на кого конкретно.

Агентство при одной из столичных газет дэ Эспарсы. Девушек подбирали под каждого отдельно: чем увлекается, где бывает, что любит. Лаура жила по чужому адресу, номер был зарегистрирован на подставное лицо. Мирея устроилась в дом престарелых за неделю до того, как Паскаль её встретил, а настоящая сиделка Консуэло, которая «приболела», получила от неизвестного благотворителя оплаченный отпуск. Сегодня утром обе исчезли. Мирея не вышла на смену, Лаура не отвечает.

Рубен выслушал всё, не меняясь в лице. Только кивнул один раз, тяжело, как кивают, когда врач подтверждает диагноз, о котором и так догадывался.

— Я же говорил, — тихо произнёс он, ни к кому не обращаясь. — У таких, как я, не бывает.