Страница 68 из 73
Паскаль молчал дольше всех. Потом спросил одно:
— А бабушка?
Захар впервые за весь разговор посмотрел ему прямо в глаза.
— Консуэло выходит в понедельник. Я с ней говорил. Она ничего не знала.
— Мирея ей волосы заплетала, — произнёс Паскаль так, будто это было самое важное из всего сказанного. — Бабушка её запомнила. Она никого не запоминает, уже давно, а её запомнила.
Ответить на это было нечего, и никто не стал.
Матео сидел в углу и смотрел в пол. Когда Захар закончил, он поднял голову.
— А Майра?
Захар помедлил секунду и кивнул.
Матео улыбнулся, криво и устало, совсем не так, как улыбаются семнадцатилетние.
— Значит, я хотя бы бросил её первым.
Лунтик, которого никто не звал, но который пришёл, потому что дверь была открыта на сорок сантиметров, стоял у стены в своих перчатках и внимательно наблюдал за остальными.
— Статистически это было ожидаемо, — сообщил он наконец. — Трое из четырёх подверглись воздействию. Устоял один. Я.
— Потому что ты не человек, — буркнул Рубен.
— Именно, — согласился Лунтик без всякой обиды. — Я ей так и сказал.
Рубен посмотрел на него, потом на Паскаля, и вдруг хрюкнул. Паскаль прикрыл лицо ладонью, плечи у него затряслись. Через секунду смеялись уже все четверо, нервно, на грани, как смеются люди, которым двое суток не давали спать. Захар стоял и ждал, пока они отсмеются, и на его лице не дрогнул ни один мускул.
Я дал им выдохнуть.
— Отпусков сейчас не будет, — сказал я, когда стало тише. — Не потому, что я жадный, а потому, что вам сейчас нельзя сидеть дома одним. Работа лучше всего лечит дурные мысли, проверено. Всё, что вы рассказали этим девушкам, уже лежит в чужих отчётах, и я об этом знаю. Ни один из вас не будет за это наказан. Вас обманывали профессионалы, за деньги. Наказывать надо тех, кто платил, и, судя по сегодняшнему дню, их уже наказывают.
Рубен кивнул первым, за ним Паскаль. Уходили они молча, но плечи у них были уже не такие опущенные, как час назад.
Хавьер вернулся в седьмом часу.
Я услышал его раньше, чем увидел: по коридору шли тяжёлые знакомые шаги, а следом за ними частый стук каблуков и голос Марии, который на пределе вежливости перечислял, чего ему нельзя делать. Нельзя поднимать тяжёлое, нельзя бегать, нельзя драться, нельзя забывать таблетки, которые лежат в правом кармане, нет, в левом, она сама положила.
Хавьер вошёл в кабинет в чистой рубашке, застёгнутой до горла. Под рубашкой угадывалась повязка, двигался он чуть осторожнее обычного, и только по этому было видно, что совсем недавно его выносили из ангара с пробитым лёгким.
— Сеньор, — произнёс он и встал у окна, на своё место, будто никуда не уходил.
— Тебе ещё неделю лежать.
— Лежать я могу и здесь. Тут диван.
— Диван жёсткий.
— Я заметил по вашей осанке.
Мария за его спиной закатила глаза и поставила на мой стол бумажный пакет с лекарствами.
— Он сбежал, — пожаловалась она. — Увидел запись по телевизору, встал и пошёл одеваться. Я ему говорю, что швы, а он говорит, что сейчас все на работе.
— Сейчас все на работе, — подтвердил Хавьер.
Катрин застала эту сцену в дверях, уже в плаще, с сумкой через плечо и ключами в руке. В «Периодике» её ждал отдел, который за сутки не выдал ни строчки без её подписи. Цейтнот в этот день был не только у нас.
Она оглядела Хавьера, задержалась взглядом на воротнике рубашки, под которым пряталась повязка, и коротко кивнула ему, как кивают сменщику.
— Сдаю пост.
— Принял, — отозвался Хавьер.
Катрин подошла ко мне, поцеловала в губы, коротко и крепко, и уже на пороге обернулась.
— Не давай ему поднимать тяжёлое. И спи хоть иногда, Вик. Ты похож на «Эвенто».
— Это как?
— Похож на мертвеца, — она подмигнула и ушла.
К ночи дэ Гарро был на всех каналах сразу.
Выглядело это так, будто в стране остался один политик. Родригез сошёл с дистанции около восьми вечера, и вышло это некрасиво. Он попытался выйти к прессе на ступенях Капитолия, начал говорить о том, что не знал этих людей лично, и успел произнести три фразы, прежде чем толпа за оцеплением засвистела. Потом в него полетели помидоры. Один угодил в плечо безупречного серого пиджака, второй в трибуну, третий в оператора. Охрана увела кандидата обратно за двери, а через час его штаб разослал короткое заявление: в связи с обстоятельствами сеньор Родригез приостанавливает участие в выборах.
Сын корабела и швеи, человек из народа, который всего добился сам. Народ посмотрел запись, где его называли ручным псом, и решил, что ему виднее.
Себастьяну пришлось отдуваться за всех политиков страны.
Он появлялся в каждом выпуске новостей, и ни в одном из них не говорил о выборах. Призывал людей успокоиться и не громить чужие витрины, потому что за витринами работают такие же люди. Обещал, что виновные будут наказаны, все до одного, и в его исполнении это звучало не угрозой, а констатацией. Соболезновал семьям, называя погибших по именам, которые министерство передало ему первому. Сообщал, сколько партия перевела в фонд Карлы, сколько автобусов возят доноров, где открыт ещё один пункт помощи. Пластырь на сгибе руки он так и не снял, и я подозревал, что не снимет до самого голосования.
Президент на этом фоне выглядел человеком, который пришёл на пожар, когда огонь уже потушили. Каждое его распоряжение выходило вторым. Он объявлял траур, а дэ Гарро уже объявил минуту молчания на всех каналах. Он поручал министерству организовать помощь пострадавшим, а парламент уже выделил деньги из резервного фонда на утреннем экстренном заседании, которое созвал сенатор. Он обещал привлечь армию к охране общественного порядка, а полиция уже работала по плану, который штаб дэ Гарро согласовал с министром внутренних дел ещё накануне.
Штаб Себастьяна решал административные вопросы быстрее, чем администрация президента успевала их сформулировать. Я не исключал, что кое-где он ещё и придерживал исполнение чужих распоряжений, чтобы свои успели выйти первыми. Сенат у него в кармане, комиссии, распределяющие городские деньги, тоже. Дэ Гарро в политике был акулой, и сегодня вся страна увидела, как акула выглядит в воде, когда вокруг кровь.
Меня он ни разу не упомянул. Ни на одном канале, ни одним словом. И это было самое умное, что он мог сделать.