Страница 64 из 146
Стратегия Ронкалли
23 января Шарль де Голль принял, наконец, Ронкалли в своем кабинете на улице Сен-Доминик. Официально в своей беседе они упомянули лишь отъезд монсеньора Валери и будущий приезд в Рим нового французского посла философа Жака Маритена. О чистке епископата не было сказано ни слова. Осмотрительный де Голль предпочел передать это дело в руки ответственных министерств (министерствам внутренних дел, иностранных дел и юстиции). Ронкалли тоже был рад не поднимать больную тему: оттянутое время работало на него.
Нунций не знал, что генерал находился под впечатлением визита, который нанес ему 18 декабря кардинал Тиссе-ран. Прелат в то время как раз возвращался из своей длительной «частной» поездки по Франции — Лилль, Амьен, Бельфор, Лион, Прива, Ле Пюи и т. д., — ради которой генерал тайно выделил ему автомобиль. Три недели переговоров, десятки формальных и неформальных встреч определенно нюансировали суждение Тиссерана о епископах, оскандалившихся с режимом Виши. Кардинал сообщил де Голлю о снисходительности в отношении епископов со стороны самих католиков, в том числе большинства бывших участников Сопротивления. Это не имело ничего общего со страстями, бушевавшими в некоторых парижских дворцах! Он утверждал, что опасение по поводу возникновения волнений среди католиков было сильно преувеличено, что противоречило слишком политизированным предсказаниям коммунистов и католиков CNR[31]. Де Голль был озадачен: не было ли важнее беспорядочной и подозрительной охоты за епископами примирение французской нации?
Когда 30 января аудиенции у генерала удостоился Лат-рей, он понял, что у последнего было намного меньше злобы и ярости, чем у руководителей канувшего в лету Национального комитета освобождения. Это впечатление подтвердили директор кабинета де Голля Гастон Палевски и глава кабинета Рене Бруйе. Глава правительства, казалось, убедился в том, что ситуация среди французских католиков была намного менее напряженной, чем ее представляли на бурных совещаниях MRP[32] и мстительные издатели UUmanité[33]. В ходе беседы де Голль допустил, что необходимо пожертвовать «четырьмя или пятью епископами». Латрей был очень удивлен, однако фамилии их спросить у генерала не осмелился.
Наконец 17 февраля Латрей был принят монсеньором Ронкалли. Как рассказывал впоследствии Латрей, нунций был «очень живым, милым человеком, этаким толстячком», сыпал словами, «не давая возможности что-либо сказать в ответ». Он, разумеется, не назвал ни одного имени, но спросил, не были ли эти «неугодные» епископы осуждены напрасно, попав «под горячую руку»? Он с сожалением заявил, что неплохо было бы знать, в чем их точно следует обвинять. Поспешил ободрить: конечно, нужно сделать все для общественного спокойствия! Стратегия хитрого Ронкалли была ясна: утопить досье в волне всевозможных замечаний и выиграть время.
26 февраля Латрей нанес нунцию новый визит. И снова Ронкалли окутал его своим красноречием. Узнав, что Лат-рей был отцом десятерых детей, прелат развил целую теорию о католической семье, будучи сам одним из тринадцати братьев в семье. И нунций принялся искать в своих вещах фотографию своего родного брата, у которого тоже было десять детей! Епископы? Он живо сожалел, что еще не получил от правительства никакого письменного предложения…
Все это начинало раздражать заместителя директора отдела Культовых дел. Кто что решал? Как во всем этом ориентироваться? Он настойчиво теребил Тиксье, послав ему два уведомления 13 марта и 2 апреля. Ответа не последовало. 11 апреля находившийся проездом в Париже посол Мари-тен увидел Латрея и сообщил ему, что у него нет больше никаких инструкций. В тот самый день Ронкалли встретился на набережной д’Орсе с министром Жоржем Видо. «Мы больше часа горячо спорили», — записал нунций в своем дневнике. Бидо злился, раздражался, однако никакого списка ему не передал. В глубине души Ронкалли был этому рад. «Это хороший знак», — записал он в своем ежедневнике.
За три месяца у нунция сложилось свое собственное мнение. Теперь настала его очередь путешествий по провинциальной Франции. Святую неделю он провел в аббатстве Солесма. Там он естественно узнал, что в аббатстве нашел приют архиепископ Экс-ан-Прованса монсеньор дю Буа де ля Вильрабель. Ронкалли проникся очарованием и доводами этого достойного и образованного человека, который определенно был вне своего времени. Однако Ронкалли начинали раздражать отравлявшие политику приступы ненависти и мести. Ему стало известно о трагической гибели монсеньора Торричелла из Бергамской епархии, убитого в январе партизанами Ажена, считавшими его фашистом…
Окончательно определившись со своими умозаключениями, «толстяк» Ронкалли решил, что епископы не совершили никакого преступления, что процесс по их делу был несправедливым и что он должен сделать все, чтобы спасти их от позора. Всякий раз, встречая на обедах министра, он изображал полную наивность, говорил о разных вещах и веселил гостей своими знаменитыми fioretti[34]. Он знал, что у его собеседников история епископов вызывала недовольство, что она интересовала только Бидо и некоторые круги бывших участников Сопротивления. Он также знал, что начинало вырисовываться другое, более важное дело для установления в стране мира и покоя: это дело свободной школы.
11 мая Палевски представил, наконец, Ронкалли намеченный де Голлем «черный список». Нунций постарался скрыть свое удовлетворение: в списке значилось не более семи имен. Из него исчезли некоторые важные прелаты, такие как Сюар (Париж) или Мармоттен (Реймс). Но еще предстояло обсудить судьбу других лиц: Фельтена (Бордо), Серрана (Сен-Бриёк) и Боссара (Париж). Спустя неделю во время обеда с генералом де Голлем Ронкалли с жаром вступился за Фельтена и сумел добиться его исключения из списка! Оставалось убедить папу, что решающий момент, возможно, уже настал…