Страница 8 из 14
Глава 7. Ревность
Глава 7. Ревность
Глава 7. Ревность
Её зовут Алина Вишневская.
Она появляется в офисе в среду. В красном платье, облегающем каждый изгиб, и на каблуках такой высоты, что я бы на них сломала шею на первом же шаге.
— К Серёже, — бросает она мне, не останавливаясь.
К Серёже.
— Сергей Андреевич занят, — я встаю из-за стола. — Вам назначено?
Она останавливается и смотрит на меня так, будто я говорящая табуретка.
— Девочка. Мне не нужно назначать.
И открывает дверь его кабинета.
— Серёжа, привет!
Я слышу его голос. Спокойный, ровный.
— Алина. Проходи.
Дверь закрывается.
Они сидят там сорок минут.
Сорок. Минут.
Я знаю, потому что смотрю на часы каждые тридцать секунд.
Иногда из-за двери доносится её смех. Громкий. Кокетливый.
Я представляю, как она сидит на краю его стола. Как закидывает ногу на ногу. Как касается его плеча наманикюренными пальцами.
Я печатаю договор и делаю четыре опечатки в одной строке.
— Дина, — Инна Павловна проходит мимо. — Вы в порядке? Вы красная.
— Душно, — выдавливаю я.
— Кондиционер работает на полную.
— Значит, мне душно.
Инна Павловна смотрит на закрытую дверь кабинета. Потом на меня.
И почему-то понимающе хмыкает.
Когда Алина наконец выходит, она поправляет помаду.
Прямо перед моим столом. Глядя в маленькое зеркальце.
— Сделай мне кофе, солнышко, — говорит она. — С собой. Капучино на миндальном.
— Кофемашина сломалась, — отвечаю я.
Кофемашина стоит в двух метрах от нас и приветливо мигает зелёной лампочкой.
Алина медленно опускает зеркальце. Смотрит на машину. Потом на меня.
И улыбается. Холодно.
— Понятно, — говорит она. — Серёжа! Твоя секретарша мне хамит!
Дверь кабинета открывается.
Громов стоит на пороге. Смотрит на Алину. На меня. На кофемашину.
— Алина, тебя ждёт водитель, — говорит он ровно. — Дина. Зайдите.
Он закрывает дверь.
Я стою посреди кабинета и жду, что меня сейчас уволят.
Он подходит к столу и опирается на него бедром. Скрещивает руки на груди.
— Кофемашина сломалась? — спрашивает он.
— Да.
— Я пил кофе из неё десять минут назад.
— Она сломалась потом.
Он молчит. Я вижу, как желваки ходят у него на скулах.
— Алина Вишневская — наш партнёр. Её отцу принадлежат двадцать торговых центров, и все двадцать охраняем мы. Это треть оборота компании. Вы понимаете, что вы сейчас сделали?
— Она назвала меня «солнышком».
— И?
— И «девочкой». И «табуреткой».
— Табуреткой она вас не называла.
— Она так смотрела!
Слова вылетают раньше, чем я успеваю их поймать.
Громов прищуривается.
— Дина. Вы понимаете, что так разговаривать с партнёрами компании недопустимо?
— Понимаю.
— И со мной тоже.
— Понимаю.
— Тогда почему вы это делаете?
Я молчу.
Потому что правду сказать не могу.
Потому что я не могу сказать: «Потому что я ревную вас к ней так, что хочется выцарапать ей глаза».
— Ещё раз такое повторится, — говорит он ледяным тоном, — и вы вернётесь на ресепшен. Это понятно?
— Понятно, Сергей Андреевич.
— Свободны.
Я выхожу из кабинета с высоко поднятой головой.
А в туалете плачу пятнадцать минут, уткнувшись в бумажное полотенце.
Когда я возвращаюсь, на моём столе стоит стакан кофе.
Высокий, бумажный, из кофейни на первом этаже.
Рядом записка. Резкий, размашистый почерк, который я теперь узнаю из тысячи.
«С корицей и двумя ложками сахара. Как вы любите. Г.»
Я смотрю на записку.
Перечитываю.
Ещё раз.
Я ни разу не говорила ему, какой кофе пью.
Ни разу.
Я поднимаю глаза на закрытую дверь кабинета.
Он замечал.
Всё это время он замечал.
Я сижу, обхватив стакан обеими руками, и не знаю, что делать с тем, как колотится сердце.