Страница 24 из 91
«Как ты?»
Много лет назад, Слава
— …да вставай же ты!..
По спине прилетает злой, звонкий шлепок маленькой ладошкой. Я морщусь, накатывает с головой чужое отчаяние, до которого мне, сказать по правде, нет абсолютно никакого дела в эту конкретную секунду.
Я морщусь и отворачиваю голову от источника шума, хотя знаю, что заснуть снова не получится. Меня уже вырвали оттуда, где не было больно и страшно. Я снова здесь — там, где больно, и там, где страшно каждое мгновение.
Тупая, головная боль, от которой подташнивает, и мелко дрожит нутро, накрывает оглушительной волной, а потом отступает. Я никогда не видел моря, лишь на фотографиях, но друзья говорили, что так оно и бывает обычно: волна бежит за волной, облизывая светлый песок. Пахнет солью.
Все прямо как сейчас…
Тяжелый вздох за моей спиной. Диван прогибается слабо под маленьким весом, а потом вновь наступает оглушающая тишина. Мое сердце гадко сжимается.
Я вновь поворачиваюсь и вижу Дашку. Она сидит в светлом платьишке, закрыв лицо руками. Ее локотки упираются в колени. Она молчит, но по тому, как подрагивают ее плечики, становится понятно, как горько ей даются эти мгновения.
Мне стыдно.
Я облизываю пересохшие губы и тянусь к ней, но почувствовав это раньше, чем дотронусь, Даша резко вскакивает и отрезает:
— Нет!
Ее глаза пылают. Я замираю под таким убийственным взглядом. Теряюсь и из-за этих ужасных слез, стекающих с ее глаз. Они бегут по щекам, собираются на подбородке в одну огромную каплю и падают на светлую ткань, оставляя уродливые кляксы моего глухого падения.
Я слышу эхо свое, как если бы вдруг стал монеткой, которую скинули в осушенный колодец. Последствия моих поступков отражаются от стен, множатся, разносятся эхом и бьют… по ней.
Мне очень стыдно, малыш…
Она прожигает меня глазами еще несколько мгновений, которые, по сути, стали несколькими вечностями, а потом резко разворачивается на пятках и уходит. Я остаюсь один и озираюсь полуслипшимися веками. В моей комнате стоит удушливый, тяжелый запах алкоголя, а рядом с диваном на табуретке стоит пустая бутылка водки — последняя. Которую я помню.
Блядь.
Я откидываюсь на подушки и долго смотрю в одну точку на потолке. Ощущение собственной ничтожности давит; следом приходит страх. Он заставляет меня нелепо подняться и слезть с постели, потому что я знаю, что она не ушла. Еще. А мне так страшно, что уйдет…
Даша сидит на кухне. Обняв себя руками, она смотрит на улицу, хмурит брови. Мы встречаемся не так давно, и я замираю в дверном проеме, глядя на эту маленькую девочку — почему она все еще здесь?..я бы ушел. Все бы ушли, если мозг, конечно, функционирует нормально.
Бабушка умерла почти месяц назад. Еще сорока дней не было. А я успел провалиться на самое дно, снизу даже не постучит. Для меня ее уход хоть и не был внезапным, но стал серьезным ударом куда-то под дых. Я не знаю, за что держаться. Все будто бы… рассыпается.
— Даш?..
Она не поворачивается, говорит тихо, но твердо.
— Ты хотя бы помнишь, какой сегодня день?..
Замираю. Если честно, я сомневаюсь в том, какой сейчас год. Не то что день.
Молчание продолжает заряжать воздух на небольшой кухоньке. Ее губ касается кривая ухмылка. Даша опускает глаза на свои пальцы и кивает пару раз.
— Конечно же, ты не помнишь…
— Даш, я…
Она вскидывает глаза, и я снова осекаюсь. Слова не могу вымолвить, так сильно меня обдает ее горечью и разочарованием.
Даша влюблена в меня по уши. Я тоже влюблен в нее, и если бы не обстоятельства… все могло бы быть иначе. Она бы улыбалась, я бы жизнь на это положил, а сейчас, по факту, контролировать себя не могу совершенно. Бабушка этого всегда боялась. Она говорила, что мужики в нашем роду прокляты: если теряют контроль, начинается пиздец. Так произошло с моим отцом, да и с дедом по юности было. Просто второй смог вернуться, а отец так и утонул в своих пороках.
Блядь, я тоже тону…
— Ты обещал, что больше не будешь пить, — еле слышно произносит она, — В последний раз… Слав, ты слова мне дал!..и что? Зачем ты так?
Я опускаю глаза, потому что не понимаю, как объяснить. Не уверен, что собирался наваливать, хотя не скрою что хотел. Я держался только ради нее, а вчера… друг детства, живущий двумя этажами ниже, вернулся из армии, и все так завертелось… Возможно, я не собирался накидываться так, но…
— А еще ты обещал, что сегодня мы поедем к моим родителям познакомиться, — шепчет дальше.
Я закрываю глаза.
Блядь… точно.
Тру лицо, вонзаюсь пальцами в волосы, чуть оттянув их. Потом киваю пару раз.
— Бля, малыш, прости. Я… сейчас в душ сгоняю и…
— Не надо, — перебивает меня.
Я замираю. Смотрю на нее, она на меня нет. Ежится сильнее — такая красивая… маленькая, беззащитная. Нежная.
Даша влюблена в меня, и я уверен, что она разделяет мои собственные ощущения, а значит, иногда ей кажется, будто бы ее сердце вот-вот взорвется от счастья.
Маленькая, нежная, беззащитная Даша, однако, на глазах становится сильной, ведь я бы так не смог…
Подняв глаза на меня, она чеканит каждое слово, и я уверен, оно разрывает ее сердце надвое. А потом еще и еще, но девочка не останавливается.
— В этом нет никакого смысла, Слава. Ты показал, что для тебя значат наши отношения, и я не повезу к родителям того, кому на меня абсолютно наплевать.
Поднявшись со своего места, Даша делает шаг. Она хочет уйти — меня пронзает ужас. Я знаю на подсознании, что это не конец. Знаю, что смогу вернуть ее, вымолить прощение чуть позже, даже если она переступит порог моего дома — это не будет концом, но… я так же знаю, что если я ее сейчас отпущу, что-то навсегда сломается между нами. Что-то, что потом будет невозможно восстановить ни за что.
Поэтому я хватаю ее запястье, когда она оказывается рядом, и тяну на себя. Обнимаю крепко. Даша не сопротивляется, но и не отвечает. Ее тонкие ручки висят вдоль тела безвольно и безучастно — это разбивает мне сердце.
— Малыш, — хрипло шепчу ей в шею, — Дашуль, прости меня. Я… облажался, но это не значит, что мне плевать. Ты сейчас весь мой мир, я не вру...
Она усмехается горько.
— Боюсь тогда представить, чтобы было бы, будь я обычной девушкой…
— Не говори так, — отстраняюсь, чтобы заглянуть ей в глаза.
Провожу кончиками пальцев по щеке. В ее глазах много боли; и она тоже напугана.
Моих губ касается горькая улыбка.