Страница 23 из 91
Его перебивает мой горький смешок. Ваня застывает, пристально оглядывая мою фигуру, но я не отвечаю ему. Продолжаю смотреть в стенд, но уже не на кубки, а на свое отражение — в нем вижу сломанного человека. Испуганного, сломанного зверька, идущего дорогой саморазрушения.
Поверни обратно…
— Я хочу задать тебе один вопрос, — против здравого смысла с губ срывается тихий вопрос.
Ваня нелепо хлопает глазами.
— Эм… а по телефону нельзя было? С папой…
— Все с ним нормально! — срываюсь на крик, резко обернувшись, — Цел и здоров твой гребаный папаша, понятно?! Живет свою лучшую жизнь!
Сын застывает на месте. Что-то внутри меня продолжает умолять сбавить обороты, а ложь снова возводится к небу. Камень за камнем.
Я говорила, что не знаю, зачем приехала сюда? Развела трепотню о том, что хочу узнать правду? Может быть, даже восстановить справедливость? Ха! Как бы не так…
Одна из самых страшных стадий агонии — это слепое желание сделать объекту твоей ненависти больно. В данный момент я ни за что не признаю этого, да и потом, наверно, смогу сказать лишь тихим-тихим шепотом, но… такова правда жизни. Когда тебе разбивают сердце, ты отчаянно жаждешь сравнять счет, потому что тебе кажется, что тогда дышать станет легче.
Я приехала сюда, чтобы сделать Славе больно. Я хочу воздействовать на него через сына, разбив их отношения, потому что, как мне кажется, это единственное средство, которое у меня осталось. Как говорилось в одном фильме, безумие — эта та же гравитация, и все что требуется — это лишь небольшой толчок. Очевидно, отчаяние является лучшим толчком из всех, ведь я в отчаянии. Мне до безумия страшно, и я изо всех сил стараюсь удержать свой мир, пока он не убежал сквозь мои пальцы, словно песок.
Поэтому вместо того, чтобы сдать назад, я тихо произношу:
— Ты знал?
Ваня резко опускает глаза; отводит их. Он не в силах выдержать зрительного контакта, а значит…
— О господи…
Я до конца не могу поверить, что все действительно настолько паршиво. Не могу…
Мысли прерываются, как и ощущения, стоит сыну так же резко, как он спрятался, выйти из тени и взглянуть на меня:
— Знал. О. Чем?
Чеканит каждое слово. Злится. Я прищуриваюсь.
— Почему мне кажется, что нет необходимости пояснять то, о чем я говорю?
Он цыркает языком, упирает руки в бока и снова переводит глаза в сторону. На поле, где его друзья беззаботно продолжают веселиться.
Воздух в холле раздевалки заряжается до высших отметок. Я понимаю, что больше всего на свете мой сын — мой добрый, милый мальчик, — хочет сбежать от меня подальше. Наверно, впервые в своей жизни — по крайней мере, я это впервые ощущаю так ярко и явственно.
В груди снова ворочается острое копье, пропитанное ядом одной измены, но двойного предательства. За-ме-ча-те-ль-но.
Губы трогает горькая улыбка.
— Хочешь уйти?
— Не очень понимаю, зачем вообще стоило сюда приезжать… — тихо огрызается он.
Тупое бессилие начинает пульсировать где-то в районе мозжечка. Снова срывает.
Я делаю резкий шаг к нему и рычу:
— Не понимаешь?! Может быть, хотела рассказать о любовнице отца лично?! — Ваня вздрагивает, но меня несет дальше, — Хотя зачем рассказывать, да?! Похоже, ты гораздо глубже осведомлен, нежели я!
— Да не знаю я ни о какой любовнице! Господи!
— Врешь!
Ваня переводит на меня злой взгляд, а на его щеках играют желваки. Молчит; я усмехаюсь.
— Так как тебе причина моего внезапного приезда, м? Если недостаточно классная, то, может быть, развод ею станет?..
Ваня шумно выдыхает, а потом трет переносицу. Ведет себя так, словно бесконечно устал от маленького, истеричного ребенка, и я в полной мере осознаю, что да. Да, я именно такая сейчас и есть, но...как это контролировать? Мне неизвестно. Я пытаюсь найти выход, спасение, а в такие моменты, похоже, самоконтроль отваливается напрочь.
— Посмотри на меня, хватит глаза свои прятать! — выкрикиваю я.
Он выдыхает снова и...подчиняется. Однако, лучше бы снова показал характер, как в свои двенадцать, и не делал этого...В нем сейчас только холод и дикая стена — он отстраняется от ситуации. Он не хочет принимать в ней участия.
— И что я должен сделать? Попросить его не разводиться?
Такой же, как его папаша...такой же холодный и безразличный, пока я бьюсь головой о каменную стену. Что ты делаешь?!..
— Уходи, — роняю еле слышно.
Выгнув брови, Ваня роняет голову вбок и цыкает.
— Ты сама приехала сюда. Я просто не понимаю…
— Я уже слышала. Ты не понимаешь, зачем?..
— Ну а чего ты хотела, ма? — его голос смягчается.
Он делает короткий шаг ко мне и хмурится еще сильнее.
— Чем я-то могу помочь?
Хотя бы сказать мне правду…
Я ничего не произношу. Так же резко, как зажглась, мой костерок теряет свою силу. Я тухну. Внутри что-то действительно заканчивается на этой точке.
Сжав себя руками, поворачиваюсь к стендам и смотрю на огромный, золотой кубок, который наши мальчики выиграли в том году. Я помню этот год очень хорошо, и мне всегда нравилось, что это действительно так, потому что приятно помнить хорошо. Теперь мне страшно… страшно, что то лето и те воспоминания станут последними, теплыми и хорошими воспоминаниями в моей жизни…
— Ты прав. Ничем.
— Ма…
— Иди, — сжимаю себя сильнее, — У тебя тренировка. Я не должна была приезжать и устраивать истерику. Это все равно тебя не касается. Наш развод...только мои проблемы.
Одиночество внезапно оглушает. Постояв немного, Ваня осматривал меня пристально, но я ни разу не ответила. И он ушел.
Я не виню его за это. Точнее, я обязательно найду в себе силы и прощу его за то, с какой отстраненностью он встретил новость о том, что мой мир разрушен. В конце концов, я не его ребенок, а значит, он не обязан отвечать мне так, как ответила бы я сама…
Ничего страшного…
Это просто жизнь.