Страница 9 из 60
Глава 5
— Вам с ягодой или классику?
— Классику.
— Тогда вот этот. — Девушка за витриной развернула ко мне поднос. — Двенадцать слоёв, крем на сливках. Надпись сделаем?
Я подумала секунды три.
— «Прости меня».
Она подняла брови и тут же убрала их обратно, отработанным движением.
— Шоколадом или карамелью?
— Шоколадом.
Торт стоил девять тысяч. Я взяла к нему бутылку шампанского в магазине напротив, ту самую марку — мы пили её на помолвке, и Сергей потом три дня повторял, что за такие деньги оно должно танцевать.
Поезд пришёл в Москву в четыре. Я вышла на Ленинградский с чемоданом, коробкой и пакетом, и мне было легко.
За ночь в поезде я всё для себя решила. Я приеду на сутки раньше. Я войду, поставлю торт на стол, скажу: я вела себя ужасно, я устроила тебе неделю допросов из-за собственных придумок. Мы сядем, откроем бутылку, и я расскажу ему про геолокацию, про спа на Речной, про то, до чего доходила у себя в голове. Он посмеётся. Он скажет: дура ты, Кать. Мы поженимся в декабре.
Мне требовалось признаться. Я неделю носила в себе слежку за собственным мужчиной, и эта слежка жгла мне руки сильнее всего остального.
В такси я написала Вике: «Я в Москве, еду домой раньше. Никому не говори, хочу сюрприз».
Сообщение ушло. Галочки встали серыми и остались серыми.
Я убрала телефон и смотрела в окно на мокрый Ленинградский проспект.
Через десять минут достала снова. Галочки серые.
Я объяснила это тем, что у неё сегодня перенос эмбрионов — она говорила про пятницу или субботу, я сбилась. В клинике телефоны сдают. Она лежит там под капельницей, а я тут придумываю.
Водитель включил радио, и до самого поворота на нашу улицу пела женщина про то, что всё вернётся.
Консьерж Валентина Петровна сидела за стойкой с кроссвордом.
— Катенька! Вы же в воскресенье.
— Соскучилась. — Я поставила коробку на стойку и полезла в сумку за ключами. — Валентина Петровна, ключи мои у вас?
— Забрали. — Она перелистнула страницу. — Подружка ваша забрала, во вторник ещё.
— Она их не вернула?
— Так она ими и пользуется. Ходит.
Я замерла с рукой в сумке.
— Часто ходит?
— Да каждый день почти. — Валентина Петровна наконец подняла голову. — А что, нельзя? Вы ж сами разрешили, я записала.
— Можно.
— Ну вот и я говорю. Она и вчера была, и позавчера. Вчера с пакетами пришла, я ещё думаю: помогает девка, пока хозяйки нет.
— Сегодня приходила?
Валентина Петровна пошевелила губами, вспоминая.
— В третьем часу. Да, в третьем.
Я взяла коробку.
— Спасибо.
— Ключи-то у вас есть свои?
— Свои есть.
— Вот и хорошо. — Она вернулась к кроссворду. — Катенька, а торт-то куда такой большой?
— Мириться.
— Правильно. Мириться надо сладким.
Лифт стоял на первом. Я вкатила чемодан, поставила коробку сверху, зажала бутылку под мышкой и нажала восьмой.
Двери закрылись.
Запах я поймала сразу.
Тяжёлый, сладкий, с чем-то цветочным поверху и приторным на дне. Такие духи держатся в кабине минут двадцать после человека. Я стояла посреди этого облака и дышала им, потому что деваться в лифте некуда.
Женщина. Недавно. Ехала вверх.
Духи дорогие. Я разбираюсь: у меня на полке стоят четыре флакона, и три из них подарил Сергей. Дешёвое пахнет спиртом первые две минуты и выветривается за пять. Это держалось и не выветривалось.
Я перебрала соседей. На девятом живёт пара пенсионеров, на седьмом — семья с двумя детьми, на десятом квартира стоит пустая с весны. Кто угодно мог приехать в гости, разносчик, риелтор, женщина с четвёртого этажа.
Лифт остановился на восьмом. Я вышла и осталась стоять на площадке.
У меня в груди сделалось узко. Я стояла с чемоданом, коробкой и бутылкой, в пальто, и не могла заставить руку достать ключи.
Смешно, если разобраться. Восемь дней я хотела домой.
За дверью стояла тишина. Я слушала её и разговаривала сама с собой: Катя, ты сейчас войдёшь, поставишь торт и будешь виноватой женщиной с повинной. Ты для этого ехала. Ты для этого написала на креме два слова.
Я достала ключи и вставила в замок.
Дверь я открыла тихо. Замок у нас мягкий, если придержать язычок, он входит без щелчка — я так делала сотню раз, возвращаясь с ночных заседаний.
В прихожей горел свет.
Первое, что я увидела, — обувь. Мои туфли стояли на полке, где я их оставила. Рядом с ними, посреди пола, лежали женские ботильоны, замшевые, с молнией на боку. Один на боку, второй ровно.
Я знала эти ботильоны. Я стояла рядом, когда Вика их мерила в феврале, и говорила ей, что каблук низковат.
Пуховик висел на крючке. Мой крючок, слева от зеркала.
Я поставила коробку с тортом на тумбу. Очень медленно, придерживая крышку, чтобы картон не хрустнул.
Из глубины квартиры шёл звук.
Сначала я не поняла, что это. Потом дошло: телевизор в спальне, какой-то фильм, музыка на фоне.
А потом сквозь музыку прошёл смех.
Женский. Низкий, в два приёма, с придыханием на конце.
Я узнала его мгновенно. Этим смехом Вика смеялась у меня на кухне восемь лет. Она смеялась им в прошлом месяце, за тортом, рассказывая про медсестру.
Сверху лёг его голос. Слов я не разобрала, только интонацию — расслабленную, тягучую, с ленцой.
И снова её смех.
Я стояла в прихожей своей квартиры, в пальто, с бутылкой шампанского под мышкой.
Со мной случилась странная вещь. У меня выключилось всё, кроме зрения и слуха. Я видела коридор до мельчайшей трещины на плинтусе, я слышала капающий кран на кухне. Тело перестало существовать: ни рук, ни ног, ни сердца.
Мысль пришла одна. Мне до сих пор стыдно за её наивность.
Она заболела, и он её уложил.
Я держалась за эту мысль секунды четыре. Она держала меня стоя.
Потом я поставила бутылку на пол, сняла пальто и повесила его на свободный крючок. Расстегнула сапоги и сняла их. Я делала это по порядку, спокойно, потому что тело просило порядка.
И пошла по коридору.
Восемь шагов. Я считала.
По дороге я прошла кухню. На столе стояли две тарелки с остатками, вилки поперёк, доска с сыром. Гладильная доска торчала у стены — та самая, я убрала её в понедельник утром по его просьбе. Кто-то достал её и бросил.
Дверь в спальню была прикрыта, из щели падала полоса синего света от экрана. Музыка стала громче. Он что-то сказал, она ответила: «Да ну тебя».