Страница 33 из 60
Глава 17
Сергей встал.
Он поднялся тяжело, опираясь ладонью о спинку переднего стула, и стоял, глядя в пол.
Вика вцепилась ему в рукав.
— Серёж. Серёженька, ты же не веришь, да? Скажи им.
Он смотрел в пол.
— Это дипфейк! — Она развернулась к залу, не выпуская его рукава. — Люди, вы что, взрослые же! Сейчас любое видео делают за пять минут, у меня племянник в четырнадцать лет такое клепает! Голос подставили, лицо натянули, и всё!
Никто не ответил.
— Экспертизу! — крикнула Вика. — Пусть независимую экспертизу проводят! Я требую!
— Заключение лежит в холле, — сказала я в микрофон. — Три экземпляра. Оригинал файла с сервера холдинга, с хеш-суммой, метаданными и актом выемки. Возьмите себе один.
— Куплено!
— Возможно. — Я подождала секунду. — Тогда давайте иначе.
Я подняла пульт.
— У меня есть ещё одна запись. Четырнадцатое ноября, тот же кабинет, две минуты. Я не собиралась её показывать.
Вика замолчала.
Вот здесь она замолчала по-настоящему — не от растерянности, а от страха. Я увидела, как у неё дёрнулись зрачки, и поняла: она вспоминает, что было четырнадцатого ноября, и вспоминает быстро.
— Не надо, — сказала Вика.
— Вы требовали экспертизу.
— Не надо, Кать.
Впервые за вечер она сказала это тихо.
Я нажала на пульт.
Экран засветился снова.
Тот же кабинет, другой свет — вечерний, лампа на столе. Вика стоит у окна спиной к камере. Костя сидит на диване, локти на коленях.
— Я тест сделаю, — говорит он. — Когда родишь.
— Делай.
— И вот что ещё. — Он поднимает голову. — На следующего пойдём опять через клинику.
— Кость.
— Сделаем ещё один раунд ЭКО. — Голос ровный, упрямый. — Я хочу точно быть уверен, что ребёнок мой. Один раз мы так уже сделали, и мне так спокойнее.
Вика у окна поворачивается.
— Тебе денег не жалко?
— Мне не жалко. Тем более первый раз нам не мы платили.
Пауза в записи.
— Ну да, — говорит Вика и смеётся. — Первый раз нам подруга оплатила.
Экран погас.
Я стояла на сцене и держала пульт.
Внутри у меня было пусто до самого низа.
Я знала эти две минуты наизусть. Я слушала их в январе, ночью, на кухне, и после них два часа сидела на полу в коридоре, прислонившись затылком к стене.
Восемьсот сорок тысяч. Договор с клиникой, счёт, реквизиты, моё поручение банку. Я разложила перед ней бумаги в переговорной и объясняла: первый протокол оплачен полностью, если не сработает — второй закрыт вот этой суммой.
Она плакала у меня на плече. Она писала расписку и дула на чернила.
Я оплатила ребёнка. Не своего. Её и Костин, зачатый в клинике на мои деньги, чтобы этот мужчина был уверен в отцовстве.
А потом эта женщина села в моём халате на мою кровать, положила ладонь на живот и сказала мне, что я пустая.
Больше всего меня добивала одна деталь.
Она позвала меня в клинику. Она попросила отвезти её на консультацию, и я отвезла, и сидела в коридоре с её сумкой на коленях, пока она была внутри. Я запомнила запах хлорки и женщину напротив, вязавшую пинетки.
Вика выходила ко мне из кабинета и рассказывала, как всё прошло.
Она пускала меня туда. Ей нравилось.
В зале начали переговариваться. Гул шёл низкий, злой.
Кириллов, собственник холдинга, повернулся к соседу и что-то сказал, не понижая голоса. Девушка с диктофоном писала в блокноте, зажав диктофон под мышкой. Женщина в третьем ряду встала и отошла от Вики на два стула.
Вика села.
Она села прямо там, где стояла, на чужой стул с краю, и обхватила живот обеими руками.
Сергей на неё не смотрел.
Он смотрел на меня.
Он пошёл к сцене.
Он шёл по проходу медленно, и люди отодвигали ноги, пропуская его. Он дошёл до первого ряда, встал у ступеней и поднял голову.
Лицо у него было мокрое.
— Кать.
Я стояла на две ступени выше.
— Кать, я не знал.
— Знаю.
— Я ничего не знал! — Голос у него сорвался, и он повторил тише: — Я ничего не знал.
И опустился на колени.
Прямо там, у ступеней, на паркет, при ста двадцати людях. Пиджак разошёлся, он упёрся ладонями в пол, потом выпрямил спину и остался стоять на коленях, задрав ко мне лицо.
По залу пошёл звук — общий выдох.
— Прости меня, — сказал Сергей. — Прости, слышишь. Она меня обманула. Она всё это подстроила, она с самого начала знала, что делает, она мне в голову залезла...
— Встань.
— Не встану. — Он замотал головой. — Кать, ты одна такая. Ты одна у меня была нормальная. Я четыре года как в тумане ходил, я сам не понимал, что творю. Она мне говорила про тебя такое, что я...
— В ноябре ты позвонил мне и сорок одну минуту объяснял, что у меня внутри всё сухое и мёртвое, — сказала я. — Это она тебе продиктовала?
Он открыл рот.
— Кать, я был на нервах...
— А в спальне ты меня о стену толкнул. Тоже она?
— Я не толкал, я...
— Толкнул. — Я говорила ровно, без нажима. — Я сидела на полу, а ты кричал сверху про мать своего ребёнка. Сто двадцать человек теперь знают, чей это ребёнок. А что ты орал на меня с высоты своего роста, знаю только я.
Он замолчал.
— Она говорила, а ты повторял.
— Я повторял! — Он ухватился за это. — Вот именно! Я повторял за ней, я не своё говорил! Кать, я тебя люблю. Я тебя всегда любил. Мы всё вернём, всё будет как раньше, я квартиру верну, я подпишу что скажешь...
Я смотрела на него сверху вниз.
Мужчина сорока лет стоял передо мной на коленях в чужом особняке и произносил пустые слова.
Я ждала, что во мне что-то шевельнётся.
Четыре года. Он привозил мне лекарства по часам. Он вставал с бокалом при двенадцати гостях и говорил, что ему повезло. Я выбирала плитку три недели и представляла, как мы будем в ней жить.
Ничего не шевельнулось.
И тут я поняла, зачем он на коленях.
Он не прощения просил. Он спасался.
Через десять минут ему выходить в холл, где стоят Кириллов, партнёры и девушка с диктофоном. Ему завтра идти в офис, где всё это уже будет пересказано. Ему нужно было выйти отсюда обманутым, а не дураком, — и для этого требовалась я. Женщина, публично простившая его, отмыла бы его начисто.
Я нагнулась к нему.
Он подался вперёд, к моей руке.
Я двумя пальцами взяла его за подбородок и подняла лицо повыше, к свету.
— Серёж, — сказала я. — Смотри на меня.
Он смотрел.
— Ты даже не отец, — сказала я. — Ты даже не любовник. Ты кошелёк для чужой семьи.