Страница 75 из 109
Днем они изображали субординацию. «Госпожа Миронова, подготовьте данные». «Артур Игоревич, центрифуга свободна». Валерия наблюдала. Виктория наблюдала. Прислуга, кажется, тоже наблюдала: в этом доме у стен были не уши, а целые антенны.
Он проходил мимо нее в коридоре, не останавливаясь, не поворачивая головы, и бросал на ходу, почти беззвучно: «Вы сегодня прекрасны». И шел дальше. А она стояла и чувствовала, как по спине бегут мурашки размером с кулак.
Она оставляла ему записки в лаборатории. На предметных стеклах, маркером, крошечные сердечки. Он находил их под микроскопом. Однажды при ней. Посмотрел в окуляр, замер, медленно поднял голову и так посмотрел на нее через всю лабораторию, таким счастливым взглядом восторженного подростка, что Стася чуть уронила пипетку.
Они посмотрели все рождественские фильмы, какие она смогла найти. «Реальную любовь», где он полфильма возмущался, почему никто не говорит правду, а потом замолчал на сцене с карточками. «Гринча» еще раз, потому что он попросил. «Праздник» тридцать восьмого года, который он смотрел в детстве и который Стася, к собственному изумлению, тут же полюбила.
— Это вайб? — спросил он, старательно выговаривая слово. — То, что сейчас. Атмосфера?
Она вынула руку из ведра с попкорном.
— Когда вам хорошо, хотя вокруг беспорядок. Вы такое чувствуете?
Он не ответил, смотрел на ее губы. На крошку в уголке рта. Потом наклонился и снял эту крошку своими губами.
Этой же ночью Стася проснулась от стука. Не в свою дверь, в его. За смежной стеной. Ровный, настойчивый стук каблуком в дерево.
— Артур, дорогой. Это я.
Голос Виктории — бархатный и ядовито тягучий.
Тишина, за которой последовал щелчок замка. Стася вжалась в подушку и перестала дышать, ей было страшно от того, что она все услышит.
— Нет, Виктория, — сказал Артур. Ровно, без эмоций, как будто отклонял заявку в корпоративке. — Иди спать.
— Мы почти помолвлены. Ты же понимаешь…
— Я в курсе. Иди спать.
Щелчок. Стук каблуков по паркету — удаляющийся, быстрый, злой. Потом тишина.
Стася лежала в темноте и улыбалась в подушку так, что болели щеки. Она ненавидела себя за эту улыбку, и в тоже время внутренне порхала.