Страница 74 из 109
— Мама. — Артур положил приборы. Тихо, но все вздрогнули. — Стася Миронова — автор проекта, который стоит первым в списке перспективных исследований центра на следующий квартал. Первым. Выше Коваля. Выше личного проекта от… Ланских. — Он не посмотрел на Викторию, но Виктория побледнела. — Она придумала операцию, которая спасла центр от рассекречивания. Без ее идей моя формула до сих пор стояла бы на месте. Я думаю, это многое говорит о воспитании. Больше, чем умение держать вилку тремя пальцами.
И взял Стасю за руку. Правда лишь столом.
Стася не смогла пошевелиться. Смотрела вниз, на их сцепленные пальцы и чувствовала, как горят щеки.
В этом огромном, холодном, безупречном доме, где на елке висят только серебряные шары, у нее есть кто-то, кто за нее. Не барин. Не наследник. Защитник.
Только вот не ее. Мысль о предстоящей помолвке, которую девушка гнала из своей головы всеми силами вдруг вернулась без приглашения. Стася сама не заметила, как выдернула руку из его руки, и на всякий случай, чтобы он не повторил действие, обе положила на стол.
После ужина они работали, да, после праздничного рождественского ужина. Стасю эта «традиция» поражала, но все лучше, чем находиться рядом с его родителями и невестой. К тому-же, когда Виктории не было рядом, Стасе довольно легко удавалось расслабляться и забывать о ее существовании.
Работали до трех ночи. Лаборатория гудела тихо и ровно, за окном падал снег, крупный и медленный, невероятно красивый, и будто бы более теплый, чем на Аляске. Схема обрастала подробностями. В какой-то момент Стася поймала себя на том, что смотрит не на монитор, а на то, как он хмурится поверх очков. А он очевидно смотрит не в протокол, а на ее губы.
Это было совершенно неправильным. Но ведь… она Виктория не настоящая еще не невеста? В таком случае то, что крутится в ее голове снижается на пару уровней по шкале подлой греховности?
Стася вздохнула. Ничего не снижается. И вдруг в ее голове пронесся голос Виктории, одно слово «поломойка».
Поломойка, значит. Чтож, Виктории можно лишь посочувствовать, если Артур даже на поломойку смотрит с большим восторгом, чем на нее саму. И вдруг Стасе стало окончательно плевать на женскую солидарность, если не наоборот. Потому что слово «солидарность» наверняка Виктории вообще не было знакомо.
Она не помнила, кто встал первым. Не помнила, как они оказались в коридоре, потом у ее двери, потом за ней. Помнила только, что он спросил. Остановился на пороге, держа ее лицо в ладонях, и спросил почти беззвучно:
— Вы уверены?
А она сказала «да». Не потому, что боялась отказать. Не потому, что так было надо. Потому что хотела. Много бесконечных ночей на матрасе и под одеялом, которые буквально отражали его присутствие в ее постели, но не были им.
Это было совсем не похоже на то, что она испытывала раньше. Одежда слетала с них и аккуратно между делом отправлялась на положенное место. Он был неловким и внимательным, осторожным и жадным одновременно, словно читал об этом в книгах, но впервые узнал, что книги врут. Артур все время смотрел ей в лицо, будто боялся пропустить хоть одну реакцию. А она запомнила, вид его очков на тумбочке, как горячо было его дыхание у виска и как он шептал ее имя, словно оно было единственным известным ему словом.
После они лежали в темноте и тишине. А снег за окном тихо ложился на земли Лазаревых. А его рука лежала на ее талии, и было слышно, как его сердце замедляется под ее щекой. Она не знала, о чем думал Артур, но она, к своему величайшему ужасу думала о том, что теперь совсем не хочет уступать его Виктории. И о том, что она, Стася, ничего не стоит против состояния Ланских — а значит изначально в проигрышном положении.
Проснулась девушка уже одна.
Он ушел через смежную дверь, а на подушке остался запах кедра. На тумбочке лежала книга, завернутая в плотную серую бумагу, перевязанная белой лентой.
Стася развернула. «Куджо». Не ее, в мягкой обложке от «Эксклюзивной классики». А другое, совсем совсем другое издание, на языке оригинала. Твердая обложка, старая, чуть выцветшая. Она открыла, и на титульном листе увидела размашистую подпись синими чернилами.
«Стивен Кинг.»
Она не знала, сколько это стоило. Не знала и не хотела знать. Сидела на кровати в одеяле и смотрела на эту подпись, пока буквы не расплылись.
Свой подарок она оставила у его двери еще вечером, до ужина. Тоже книгу. Доктор Сьюз, «Как Гринч украл Рождество», тоненькую, с картинками, купленную через Диму за три копейки. На первой странице она написала: «В конце его сердце выросло в три раза. Ваше я проверю». Эмоции, при написании этой записки были иными, чем те, которые она испытывала чиркая Марку записки с подсказками по методиками. Она точно знала, что эти ее слова будут иметь для читающего значение, а не только для нее.
За завтраком они не смотрели друг на друга. Совсем. Он резал омлет на идеальные квадраты. Она мешала какао. Виктория болтала про прием у каких-то Голицыных, которые по мнению Стаси, наверняка разбогатев сменили фамилию, или заполучили ее посредством брака.*** Валерия изредка кивала. Никто ничего не заметил.
***[Прим.автора: На правах рассказчика смею немного подушнить и предположить, что эти самые Голицыны могут быть всего лишь потомками крепостных, в тот момент, когда бывшие крепостные крестьяне получили фамилию Голицыны в процессе массовой паспортизации после отмены крепостного права в 1861 году. Стася кстати тоже об этом знает, но сейчас совсем не вспомнила, у нее, знаешь ли мысли сейчас заняты совсем, совсем другим.]
В коридоре после завтрака они столкнулись. Артур вперил в нее взгляд верного породистого сеттера. Только вот как раз верности в нем не было. И она хороша, блин!
— Это была ошибка, — сказала она быстро, глядя в стену. И сколько раз она будет это повторять, перед тем как перестанет это повторять? — Мы не должны были. Больше не стоит.
Он долго молча смотрел нее…
И кивнул. Не сказал «да» и не сказал «нет». Просто кивнул.
А потом, в самом конце коридора, прежде чем свернуть за угол, обернулся.
И она заметила, что у него под мышкой был Гринч.
Ошибка была допущена еще дважды. Потом Стася перестала считать, но ей казалось, что ошибок было больше, чем проведенных в поместье дней, количество которых теперь казалось ничтожно маленьким.