Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 46 из 109

8. Глава, в которой доктор скукота впервые искренне смеется над чьей-то шуткой и происходит то, что мы ждали с самого начала

— Вам надо отдохнуть, — сказала Стася на третий час работы, в ее лаборатории, под совой на холодильнике. — Вы залипли.

— Я не… что я сделал?

— За-лип-ли. Зависли. Перестали быть полезным членом общества.

Артур потер виски. Последние двадцать минут он действительно смотрел на один и тот же абзац о гранулярном слое эпидермиса и думал совсем не о гранулярном слое.

— У вас свое наречие.

— У нас, — поправила она. — Мы почти ровесники, дедуля. Просто вы всю жизнь провели с микроскопом, а я среди живых людей.

Она поставила перед ним чашку. Большую, кислотно-желтую, с нарисованным улыбающимся солнцем. Из чашки поднимался пар, а на поверхности плавали белые мягкие кубики.

— Что это?

— Какао. С маршмеллоу. Вы пьете черный кофе, как злодей из нуара. Это, кстати, кринж.

— Я такое не пью, — сообщил он, она молчала.

Но сделал глоток. Сладко, тепло и непривычно. Он хотел сказать, что это слишком сладко, что сахар вреден, что гликирование коллагена под действием избытка глюкозы ускоряет старение кожи. Но вдруг Артур понял, что ему нравится.

— Неплохо.

— Кстати, — она вдруг хихикнула, взяла маркер. — Я придумала для вас шутку.

И написала крупно: «tRNA → „try, NA“».

И ниже, мельче: «Транспортная РНК: „попробовала… неа“. История ее жизни: таскает аминокислоты, но половину времени сомневается, тот ли это кодон».

— Ну? — спросила она, обернувшись.

Артур посмотрел на надпись. На «try, NA». На маленькую фигурку, которую она нарисовала рядом с вопросительным знаком над головой.

И засмеялся. Не усмехнулся, не хмыкнул, а засмеялся по-настоящему, откинувшись на стуле, громко, заливисто.

— Я впервые вижу смешную шутку, — сказал он, отдышавшись, — созданную не мной.

— Вы серьезно считаете, что ваша «Mr. NA» смешная?

— Она гениальна.

— Лазарев, — Стася покачала головой, но улыбалась так, что ее улыбка, кажется, занимала всю лабораторию. — Вы безнадежны.

Он допил какао. До последнего маршмеллоу. Чашку с солнцем отнес к раковине и вымыл сам.

А через два дня он нашел ее в своей лаборатории в половине второго ночи, после того, как они уже попрощались и он ушел первым.

Он вернулся за планшетом, который забыл на столе, что само по себе было беспрецедентно. Артур Лазарев не забывал вещей. Свет не горел, только слабо светились дисплеи холодильников. Он включил лампу над рабочей зоной и увидел ее.

Стася сидела на полу, привалившись спиной к шкафу с расходниками, и держала руки перед собой ладонями вверх. Держала так, будто они были чужими и она не знала, что с ними делать. Она плакала. Тихо, беззвучно, без всхлипов. Слезы просто текли и капали с подбородка на халат.

Руки у нее были в трещинах.

Артур подошел ближе и присел на корточки, как сама она недавно в тумане сухого льда. Кожа на тыльной стороне ладоней и костяшках была сухой, шелушащейся, покрасневшей. На костяшках указательного и среднего пальцев, на сгибах, трещины разошлись до крови. Мелкие, глубокие, как разломы на пересохшей земле. Кое-где выступила сукровица и засохла темными точками.

Ледяной воздух вентиляции, прогоняемый через фильтры. Тальк перчаток. Спиртовой антисептик пятнадцать раз за смену. Бесконечное мытье оборудования. Ни одного защитного крема. Классическая картина контактного раздражения, осложненного трансэпидермальной потерей влаги. Барьерный слой разрушен, ранее с ней такого не происходило — потому что она знала. Но то было до магнитной волны и до разбитого сердца.

Руки, подумал Артур. Войт говорила: руки.

— Я не могу их согнуть, — прошептала Стася, не поднимая головы. — Я хотела доделать опись. И не могу согнуть. Каждый раз трескается снова. Это так глупо. Я же дерматолог. Была дерматологом.

Он встал и ушел в кабинет, не сказав ни слова. Слышал, как она всхлипнула ему вслед, впервые за все время громко, и в этом всхлипе было «конечно, уходите». Он вернулся через минуту.

В руке у него была небольшая стеклянная баночка без этикетки. Внутри — густая, полупрозрачная, чуть желтоватая масса. Безводный ланолиновый матрикс с церамидами, холестерином и свободными жирными кислотами в соотношении три к одному к одному, без отдушек, без спирта, без консервантов. Он синтезировал ее сам на прошлой неделе, в собственной лаборатории, в два часа ночи. Он говорил себе, что делает это для практики — насколько глубоко в нем укоренились новые знания. Что это просто упражнение.

Он синтезировал ее после того, как три вечера подряд смотрел, как она морщится, беря пипетку. Он ведь замечал, что она гробит кожу рук, он даже подготовил решение этой проблемы. Но не сказал об этом вслух и не обсудил. И сейчас наконец понял, что повел он себя, мягко говоря, глупо.

Артур снова присел перед ней на корточки. Открыл баночку, зачерпнул немного пальцем и начал медленно втирать мазь в трещины на коже ее рук. Сначала в костяшки, потом в тыльную сторону ладони, затем между пальцами. Осторожно, едва касаясь, как касаются образца, который может разрушиться от неверного движения.

Стася замерла и перестала плакать. Смотрела на свои руки в его руках.

— Ваша кожа — барьерный орган, Миронова, — сказал он тихо, не поднимая глаз. — Первая линия защиты от всего внешнего мира. От холода, от инфекций, от всего, что хочет проникнуть внутрь. Зачем вы пытаетесь стереть себя с лица земли?

Она долго молчала. Мазь впитывалась медленно, оставляя на коже тонкий блестящий слой.

— Потому что если я остановлюсь, Лазарев, — прошептала она наконец, — я вспомню, как мне страшно.

Он не спросил, чего она боится. Войт говорила: не чинить, а быть свидетелем.

Он поднес ее правую руку ближе. Посмотрел на трещину на костяшке указательного пальца, самую глубокую, уже блестящую от мази. И, не думая, не рассчитывая, не классифицируя свой поступок, невесомо коснулся ее губами.

Она вздрогнула.

— Пока я здесь, — сказал Артур, не отпуская ее руки, — вам нечего бояться.

Они сидели так еще некоторое время. Она не отнимала руки, только смотрела на него расширенными глазами, которые снова напомнили Артуру мультик про олененка. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым, как то невидимое напряжение, которое, по ее словам, висело в столовой на совместных обедах. Только это напряжение было другим. Он не знал слова, чтобы его описать.

В коридоре прозвучали шаги. Ночной обход охраны.