Страница 44 из 109
****[Прим.автора: Слова из текста песни «В полной темноте» группы «Билборды». Да, знаю, самой непривычно использовать примечание по назначению. Но возможно это мой хитрый план, чтобы ты, дорогой читатель, ощутил любопытство, что за это музыку такую наш «доктор больше не очень то и скукота» изучает.]
Мелодия болезненно скакала, вокал летал на верхних нотах, а фоном ему шла энергичная музыка, которая словно бы совсем не подходила таким словам. Но при этом подходила идеально.
Он ощутил в музыке сильные страдания, кричащую боль, но без слез. Не потому, что не больно, а потому, что уже отпустило, но отболеть не успело.
Он посмотрел на Стасю. На то, как она сидела перед мониторами и не двигала мышкой уже четыре минуты. На ее отражение в темном экране. Глаза были открыты и смотрели не на графики.
Марк больше не приходил, не писал, не звал ее «Настенька» в столовой. Она сама его прогнала, не без его, Артура, помощи конечно. Он видел это, он при этом присутствовал. Она знала теперь, что Марк был пустым, красивым (что сомнительно, но у каждого свой вкус) ничем. Она поняла это. Артур видел, что она поняла.
И все равно она страдала.
Он ведь заметил тогда в ее руках тот блокнот и заплаканное лицо. Но не смог решить ничего, кроме как запросить в цоколь новые матрасы, потому что только в этой проблеме он смог разобраться.
И вдруг он понял — она страдала не по Марку. По той, кем она была рядом с Марком. По девушке, которая полгода назад приехала в ледяной бункер, увидела красивого мужчину и поверила в сказку. По наивной, влюбленной, дарящей свое лучшее. Этой девушки больше не было. Она умерла, и Стася стояла над ее могилой под эту песню и не плакала, она прощалась.
Артур сидел, не шевелясь. Внутри что-то медленно переворачивалось, как переворачивается образец в центрифуге перед тем, как расслоиться.
Он понял. Впервые в жизни он понял чувства другого человека. Не классифицировал, не рассчитал, не вывел логически из набора симптомов. Понял. Как понимают, что кто-то рядом с тобой хоронит часть себя и делает вид, что просто смотрит на графики.
Это было открытие. Он совершал открытия и раньше. Три патента в области теломерного синтеза, номинация на Нобелевскую премию, десятки статей. Но ни одно из них не ощущалось так, как это. Словно открыл дверь в собственной квартире, в которую не входил тридцать с лишним лет, и обнаружил за ней комнату.
Песня кончилась. Началась следующая, такая же.
— Вам нравится? — спросила Стася, все так же не оборачиваясь.
— Я понимаю, — обтекаемо ответил Артур.
Она обернулась. Посмотрела на него долгим странным взглядом. Потом отвернулась снова и наконец сдвинула мышку.
Вечером, у себя в номере, Артур открыл поисковик и набрал: «Как пережить конец влюбленности».
Поисковик выдал ему четыре тысячи статей. Он открыл первую. «12 шагов к исцелению разбитого сердца».
Шаг первый: принять. Шаг второй: позволить себе плакать. Шаг третий: заняться ароматерапией. Он закрыл статью на ароматерапии.
Открыл вторую. Там советовали составить натальную карту, чтобы понять, каким образом ретроградный Меркурий повлиял на выбор партнера. Он закрыл вторую.
Открыл третью. Там был тест «Какой ты тип брошенной женщины», с картинками.
Он закрыл поисковик.
Данные были ненадежными, выборка нерепрезентативной, методология отсутствовала. Если у тебя нет достоверных источников, ты идешь к эксперту. Этому его научили в семь лет.
Психологов в центре было трое. Вениамин Фрейн, который пил из фляжки и, по слухам, подписывал все бланки не глядя. Молодой человек, практиковавший терапию короткими видео, что после двухсот семнадцати видео @quiet_labrat Артур уже почти не считал абсурдом. И Елена Войт, за которой он был закреплен.
Ее называли Железной Рукой. Артур никогда не интересовался почему. Выяснил он это в первую же секунду, когда она пожала ему руку в дверях своего кабинета. Хватка была такой, что у Артура хрустнули суставы. Он уважительно кивнул. В этом было что-то надежное, как в хорошей центрифуге. А потом оказалось, что и в терапии хватка у нее железная.
Кабинет Войт был полной противоположностью всему остальному центру. Никакого бархата, никакого мрамора —белые стены. Стальной стол. Два кожаных кресла темно-серого цвета, строгих, без единой лишней линии. Стеллаж с папками, расставленными по цвету корешков. На столе ни единой лишней бумажки. Пахло кофе и чем-то хвойным. Артуру здесь нравилось безоговорочно.
Войт, удивленная его приходу вне расписания, села напротив. Строгий серый костюм, светлые волосы, собранные в тугой узел, очки без оправы. Она смотрела на него с плохо скрываемым изумлением. Артур Лазарев за все годы в центре ни разу не посещал психолога сверх обязательного минимума.
— Чем могу быть полезна? — ее голос имел редкий вид немецкого акцента, который казался мягким.
— У меня вопрос. И у вас точно должен быть ответ, так как вы являетесь профессионалом в таких вещах. Как поддержать коллегу, которая потеряла не отношения, а влюбленность? Не партнера, а мечту, надежду. Версию себя, которая существовала в этой надежде.
— Кого вы имеете в виду?
— Это не имеет значения для ответа.
— Вообще-то имеет. — Она сложила руки на столе. — Но хорошо, продолжайте.
— Она сама уже понимает, что он не заслуживал ее. Сама разорвала связь. Но все же скорбит. Я хочу понять, что делать тому, кто находится рядом. Какие действия эффективны. Желательно со ссылками на исследования.
Войт задумчиво сощурилась, остановив взгляд на папках.
— Простите, ссылок не будет. Мне нужно понять контекст. Объект влюбленности, скажем так… Он манипулировал ею?
— Да.
— Использовал в своих целях?
— Присваивал результаты труда. Отстранялся, когда переставал нуждаться. А потом появлялся с таким видом, словно и не пропадал. Давал надежду, что есть что-то между ними, а потом вел себя так, словно такая мысль невозможна.
— Это похоже на классический газлайтинг. Ну и нарциссизм, конечно.
Артур нахмурился.
— Процедура насыщения горючим газом? Не вижу связи. Хотя, если рассматривать это метафорически… Газ, который воспламеняется при малейшей искре…
Во взгляде психолога впервые за время разговора мелькнуло что-то очень похожее на растерянность. Такую растерянность, вероятно, испытывал бы хирург, у которого пациент на операционном столе спрашивает, почему ему удаляют не аппендикс, а зонтик.