Страница 48 из 67
Он дёргает меня к себе. Мы очень близко и снова на расстоянии слишком коротком для соблюдения приличий. Его нос почти касается моего. Он один так делает. Только Лев умеет сводить меня с ума, не прикасаясь.
— Мне только что звонила мама, ты продолжила помогать мне. Почему?
Не отвечаю, лишь дышу и тону в его глазах. Если он дурак, то это не моя проблема.
— Я так зол на тебя, Ева. Я поверил, я доверял, — шипит он сквозь зубы и вдруг касается кончиком носа моего, и это дурманит. — Но я никак не могу понять. Зачем? Какого чёрта? Я тысячу раз проверил тебя. Для чего ты фотографировала те документы? Для кого? Ты ни с кем не связана! Не могу найти лазейку!
Ну какой же дурак. Отстраняюсь. Закатываю глаза, пытаясь вырваться, освободиться. Он зол, а уж в каком бешенстве я…
— Отпустите мою руку, Лев Ильин, и дайте работать, иначе я вызову охрану.
— Нет! — Продолжая дёргать меня к себе, излучая столько всего сразу, что голова идёт кругом. — Не отпущу!
* * *
— Не отпущу! — смотрит прямо в глаза. И главное, руку не отпускает. — Не пущу тебя, пока не скажешь, кто твой босс и непосредственный заказчик, Ева Красинская!
Мечу взгляд на его сильную, загребущую клешню, затем в глаза.
— Я, вообще-то, на работе, Лев Ильин, и здесь мы рукоприкладство не приветствуем. А все эти шуры-муры с клиентами вообще запрещены.
Вместо того чтобы меня отпустить, Ильин перебирает пальцами, перехватывая мою руку поудобнее. От его близости, запаха туалетной воды и той силы, с которой он вцепился в мою конечность, мои щёки пылают огнём. Лев словно клещ впивается в меня своими хитрыми вопросами и не отпускает, стараясь высосать последнюю каплю правды.
— Ты пытаешься прекратить важный разговор, Ева. А я просто удерживаю тебя на месте. Это деловой метод! — сужаются его раскосые глаза, и на лице появляется некое подобие кривой улыбки.
Он повышает голос. Это выводит меня из себя. Мы так и стоим в коридоре, я отодвигаюсь от него, а он дёргает меня к себе, и всё это на близком расстоянии. Столько страсти, эмоций, силы и злости. Я не могу выдержать его напор. Пусть отпустит. Я хочу спрятаться от него. Этот стресс вперемешку с телесной жаждой выкручивает мне кости, ломая суставы.
— Я тебе уже сказала, что я сделала, но смысл моих слов, очевидно, до тебя не доходит!
— То, что ты сделала, никак не загладить! — смотрит он сквозь упавшие на лоб волнистые пряди.
— Ничего я не делала. Всё подстроили твоя бывшая и лучший друг, именно они пытались выпереть меня из твоего дома!
Где-то справа замирает Степаныч, сзади пытается вклиниться в разговор Роза, намекая, что пора подавать горячее. Что-то не так с музыкой, она хрипит, словно зажевали пленку в старом магнитофоне. А мы с Ильиным не видим ничего вокруг. Мы пялимся друг на друга, мы источаем злость, мы горим этим разговором, который ни к чему не приводит, а только бесит нас обоих.
— Ты скажи, Ева, сколько тебе заплатили за то, чтобы меня разорить? Сколько стоит твоя совесть?
— Молодой человек, может, пойдете ко мне в кабинет? — пытается остановить его Степаныч. — Гости смотрят, право, неудобно. Вы так орёте.
Но мы и не думаем останавливаться.
— Ну какой же ты тупой, Ильин, я тебе в сотый раз повторяю, что сделала это случайно! Не подумала!
Он будто тормозит, смотрит на меня, дышит как хищник перед прыжком.
И наклоняется, нависает, прилипая всё ближе и ближе. Съедая между нами пространство.
— Это я тупой? Какой надо быть дурой, чтобы начать фотографировать документы в чужом кабинете?! Чужие документы!
Его слова жалят сильнее, чем копья и стрелы.
— Не разговаривай так со мной, Ильин! Ты сам дурак, оставил в дверях кабинета ключи!
— Я с тобой вообще не хочу разговаривать после этого!
— Ну и отлично, не разговаривай, проваливай отсюда! — Наконец-то вырываю руку и быстрым шагом иду в зал.
Поправляю одежду, хватаюсь за чей-то поднос, пытаюсь начать работу.
Убираю грязные тарелки, швыряя их на жестяную поверхность, стараясь вклиниться между посетителями. А ещё улыбаться, насколько это возможно.
— Значит, так здесь обращаются с гостями!? На них орут и выгоняют из заведения? — Следует за мной Ильин, продолжая разговаривать на повышенных тонах, преследуя меня. — Я требую жалобную книгу!
Похоже, он так сильно меня ненавидит, что забыл про своих собственных друзей, с интересом наблюдающих за нами. Шушукающихся при этом. Ибо теперь-то мы не в коридоре, а в центре зала, где полно людей.
Бедный Степаныч похож на смерть, на него страшно смотреть, он и меня не может остановить, и Льва боится тревожить, топчется возле нас, промакивая пот со лба платком.
— А знаешь что, Лев, ты прав, пожалуй, я тебе всё выскажу! — Швыряю поднос на край стола. — И ты не выйдешь из этого заведения, пока ещё раз не выслушаешь меня!
Кто-то из гостей шокированно охает. Но нас обоих несёт, мы с Ильиным не можем остановиться.
— Я не буду тебя слушать, Ева Красинская!
Опять шагает ко мне, опять рычит, издаёт угрожающие звуки, трёт шею, руки, мнёт пальцы.
— Последний раз повторяю, что я шла по коридору и увидела в кабинете твоего друга! — тычу пальцем в другой конец стола. — Вон его!
— Зачем тогда фотографировать полезла? Ева, то, что он был в моём кабинете, не отменяет твоей собственной алчности! Ты это сделала ради денег! Ты собиралась продать мои документы! Снимки были в твоём телефоне, а не в телефоне Ирины или Алекса. В твоём телефоне!
Закрываю глаза, резко мотаю головой.
— Я сфотографировала их, чтобы показать подруге!
Он чуть выпрямляется, усмехнувшись. На мгновение теряет дар речи. Согласна, звучит тупо.
И он продолжает говорить громко, с наездом, дерзко и невыносимо жёстко:
— Прекрасно, ты сняла на телефон мои бумаги, чтобы передать третьему лицу!
— Нет! — ору во всё горло.
Дышу так тяжело и дрыгаюсь так сильно, что от эмоций мои волосы липнут к лицу.
— Да! Ева, да! И я никогда не буду тебя слушать! — Он отворачивается и пытается уйти.
— Нет, ты выслушаешь меня!
Уже ничего не соображаю, хватаю вазу и швыряю ему в спину. К счастью, она не долетает до него и ударяется о пол, разбиваясь на миллион осколков.
Мой босс матерится. Старается поймать меня за руки, но я уворачиваюсь.
— Я увольняюсь, — ору на Степаныча, срывая фартук и кидая его хозяину под ноги.