Страница 37 из 67
Его лицо приближается, приближается, приближается к моему и… Вдруг его бывшая жена вскакивает, предварительно то ли случайно, то ли специально, разлив свой стакан с соком. Она обходит стол, явно закипая от ревности. И, пользуясь громкой музыкой, вклинивается между мной и Львом.
— Не забывай, официантка, что ты всё только портишь. Ты не жена ему! Не вздумай переигрывать! — предостерегает она меня, а потом берёт салфетку с моего стула, будто бы пришла сюда за ней.
И тут поднимается Лев. Они стоят друг напротив друга. Ирина тяжело дышит.
— Она ничего не портила! Угомонись уже и сядь на своё место!
Лев выглядит решительным и очень холодным. Как тот самый айсберг в огромном океане. Говорит он с ней грубо. Даже очень грубо. Я тянусь к своему стакану и просто пью воду. Очень много холодной воды со льдом.
Дальше все замолкают и молча слушают группу. Бывшая, очень сильно обидевшись, отворачивается к сцене. Он снова что-то говорит ей. К счастью, я этого не слышу, но назад мы с Ириной едем в разных машинах.
* * *
За окном машины темно, мимо проносятся дома и деревья. В салоне звучит тихая, убаюкивающая музыка.
Когда мы только втроём, мне как-то спокойнее. И я не могу это объяснить. Хоть Настя и не моя дочь, всё это кажется как будто правильным. Словно вот так вот и должно быть. Они не бедствуют, обеспечены всем, и всё у них будет хорошо, но я чувствую потребность поддержать эту девочку.
Я снова на заднем сиденье, рядом с дочерью Льва. Он настаивал на том, чтобы села вперёд, но я отказалась, сразу же устроившись рядом с Настёной. Она хулиганила, хлопала в ладоши и смеялась, но я видела, как она смотрит на мать. Та занималась бывшим мужем и рассказами о собственных достижениях, лишь однажды спросив, нравится ли девочке ужин.
— Почему мама со мной не разговаривает? — спрашивает Настя, грустно отвернувшись к окну.
И мы со Львом переглядываемся в зеркале заднего вида. Мы оба понимаем, как ей плохо. Нам обоим жаль девочку. Мы вдвоём хотели бы ей помочь, но не можем заставить её мать стать нормальной мамой, коих миллионы, а вот нашей девочке не повезло. В груди тут же становится тесно. Сказать ей правду: маму гораздо больше волнует папа, и она так отвыкла от ребёнка, что он ей совершенно не нужен? Я не знаю. Люби она её по-настоящему, наверное, не смогла бы бросить.
— Мама взволнована не меньше тебя и пока ещё не знает, как к тебе подступиться, — отвечаю охрипшим голосом, аккуратно подбирая выражения.
Зачем я защищаю эту дуру? И снова ответ мне неизвестен. Мне не понять, почему Ирина просто не подойдёт к дочке и не уделит хотя бы каплю внимания. Повторюсь, она не смогла бы уехать, если бы дочь была для неё важна. Я не решилась, а собственная мать… сердце колет.
Мы со Львом снова обмениваемся взглядами.
— Я не знаю, что тебе сказать, дочка, — отвечает Лев.
И он не понимает, потому что настоящий отец. Искренне любит дочку всем сердцем. Сейчас мы с ним как будто в маленькой шлюпке посреди океана. В такие моменты ближе людей не бывает. Одна цель на двоих: выжить. Так и мы со Львом, пытаемся спасти сердце крохотный малышки.
— Это потому, что у меня отвратительный характер и я не нравлюсь ей! — психанув, начинает плакать ребёнок.
И я плачу вместе с ней. Ну как ей объяснить, что настоящая мать любит своего
детёныша
всегда. Даже когда он вырезает цветы из шторы или раскрашивает обои. Господи, мне так её жаль.
— Нет, нет, нет, милая! — Беру её за ручку, отстегивая ремень на заднем сиденье.
Подсаживаюсь вплотную. Обнимаю, насколько это позволяет кресло. Лев внимательно наблюдает за мной, сейчас его глаза совсем другие, они искренние. Он крутит руль и съезжает на обочину. Останавливает автомобиль. Тишину разрывают всхлипы малышки. Отец выходит из машины, открывает дочкину дверь. Настенька тут же забирается к нему на руки, она обнимает папу. Ильин ходит туда-сюда, носит её на руках, словно укачивая.
Она просит его не бросать её. И я снова не могу сдержать слёз. Он уговаривает, шепчет. Постепенно Настя затихает, засыпая в папиных объятиях. Мы аккуратно усаживаем её в кресло и пристёгиваем. Я помогаю ему, мы работаем слаженно и чётко, иногда наши пальцы случайно касаются друг друга.
Прикрыв дочкину дверь, Лев не спешит уезжать.
— Ну почему она такая?! — Опирается он руками о бампер, бьёт кулаком по металлу. — Ведь у самой же нормальная, любящая семья была. Да, отец увлекался историей, мировыми войнами и читал всё подряд. Но её ведь любили! Мать в ней души не чаяла. Отчего своего ребёнка она не может даже обнять? Вернулась и вешается на меня, вместо того чтобы утешить собственную дочь.
— Я не знаю. — Топчусь рядом с ним.
— Ирину возили везде, дарили подарки, выучили в хорошем университете. Мать любила её, я уверен. Она не сирота или травмированная, несчастная персона. У неё нормальная, полная семья. Откуда это взялось? Почему она так со своей дочерью?
Лев так и стоит, опершись о бампер. И я нерешительно касаюсь его плеча, поддерживая. Мне нечего ему сказать. Я понятия не имею. Мне Настенька очень нравится, даже когда выливает в итальянскую ванну зеленку или красит шведский паркет гуашью, она очень милое, весёлое создание. Её просто надо занимать, давать выпускать энергию. Её всего лишь надо любить.
Хотя у меня и нет своих детей, я не могу не испытывать к этой девочке нежности. Сейчас не имеет значения, какие у нас со Львом отношения. Ему больно за малышку, которая мне самой очень нравится, и я хочу высказать ему своё сочувствие. Это просто по-человечески.
— Ева, она ведь хотела этого ребёнка. — Мы снова смотрим друг на друга. — По крайней мере, мне так казалось. А сейчас ведёт себя с ней словно чужая.
Наши взгляды переплетаются. Сейчас Лев настоящий. Он так тяжело переживает этот момент. Мне кажется, редко кто может увидеть его таким. Не игривым, не льстивым, а вот таким: открытым и ранимым, все ещё сильным, но с блестящими от личной драмы глазами. У меня по-прежнему нет ответа на его вопросы.
— Я не знаю, как можно не любить Настю, — прикусываю нижнюю губу, сплетаясь с ним взглядами. — Я правда не знаю.
От переизбытка чувств мы делаем шаг к друг другу. И крепко обнимаемся.
* * *