Страница 62 из 72
Глава 18
Рапорт про последствия контузий принёс мне очередную поездку в госпиталь. Врач долго листал медицинские документы, проверил рефлексы, задал знакомые вопросы про сон и головную боль. Потом отложил ручку и посмотрел на меня.
— Работать не можете?
— Не хочу.
Он помолчал.
— Это разные вещи, капитан.
— Знаю.
— Тогда зачем пишете про контузии?
Я пожал плечами.
— Потому что про «не хочу» уже писал. Не помогает.
Врач потёр переносицу.
— Я вам сочувствую. Но негодность из сочувствия не устанавливают. Жалобы есть — будем обследовать, лечить. Оснований для другого заключения я пока не вижу. Только вы имейте ввиду, если вздумаете косить под «дурака», ваше обследование и лечение может закончится плохо. В психушке. И справку при увольнении получите соответствующую. Ни права получить на машину не сможете, ни оружие для охоты, да и вообще… Вам обязательно нужно чтобы вас поставили на диспансерный учет? Не шутите так больше.
Вышел я от него с направлением на обследование и злостью на самого себя. Мужик занимался своим делом, а я пытался заставить его участвовать в моём. Получалось всё та же история: хотел уволиться сам, а неудобства создавал другим. После этого решил хотя бы не портить людям работу.
Архивные таблицы, которые Усачёв мне поручил, я всё-таки закончил. Нашёл две ошибки, исправил, приложил пояснение. Он принял папку, перелистал и ничего не сказал. Наверное, решил, что я одумался.
На следующее утро я опоздал на сорок минут. Теперь мне не надо было изображать тупицу в справках и подставлять тех, кто вынужден их переделывать. Я вполне справлялся самостоятельно. Приходил поздно, пропускал занятия, не являлся на общие построения. На вопросы отвечал правдиво и без подробностей.
— Причина опоздания?
— Поздно вышел из дома.
— Почему?
— Не торопился.
После третьего такого объяснения Усачёв велел мне больше ничего устно не рассказывать. Писать объяснительную сразу.
В отделе постепенно привыкли. Сначала офицеры отводили глаза и делали вид, что не замечают происходящего. Потом начали интересоваться.
— Ну что, Серёгин? Сегодня кто победил?
— Пока кадры ведут по очкам.
— А начальнику отдела цветы не пробовал подарить? Наш подполковник их любит.
— Боюсь, начнёт за мной ухаживать. Вообще не отпустит.
Посмеялись. Но смеяться долго не стали: начальство мою затею воспринимало серьёзно, и участвовать в ней никто не хотел. Я этого и не просил. Если кто-то собирался прикрыть меня и объяснить моё отсутствие поездкой по служебным делам, сразу останавливал.
— Не надо. Я дома был.
— Да мне-то что? Я же как лучше хочу.
— Вот и не вписывай себя в мои приключения.
Особенно неприятно получилось с перегаром. Решив разнообразить свой новый «послужной список», как-то вечером я выпил дома. Без компании, без повода, с холодной закуской перед телевизором. Удовольствия не получил никакого. Утром оставил машину во дворе, приехал на службу общественным транспортом и уже возле входа понял, что задумка удалась: дежурный присмотрелся, попросил задержаться. В отдел меня привёл офицер, которому это явно не доставляло радости. Усачёв поднял голову, вдохнул и закрыл лежавший перед ним документ.
— Вот до чего дошли.
— Виноват.
— Когда пил?
— Вчера вечером.
— Сколько?
Я ответил. Он вызвал ещё одного офицера. Меня отправили на освидетельствование. Пока ждал машину, сидел в пустом кабинете и чувствовал себя последним придурком. В Анголе из меня пытались сделать предателя. Теперь я сам старательно делал из себя алкаша. До секретных документов в тот день меня не допустили. На полигон я тоже не поехал. Даже мысль появиться там в таком виде вызывала отвращение.
Через несколько дней повторил. Усачёв уже не кричал. Смотрел устало, говорил коротко. Однажды, когда мы остались вдвоём, он спросил:
— Ты ведь почти не пьёшь?
— Почти не пил. — Уточнил я.
— И что поменялось? Теперь решил наверстать?
— Нет. На это есть другие причины.
— Знаю я твои причины, но прошу тебя, завязывай. Хватит. С опозданиями хотя бы печень цела останется.
Я неожиданно для себя рассмеялся. Он не улыбнулся.
— Я серьёзно, Серёгин. Мне из тебя ещё и за пьянки твои влететь может.
После этого перегаром я начальство мучить перестал. Опаздывать продолжил. Работы Усачёв мне почти не давал. Иногда приносил старый отчёт, просил посмотреть расчёты или найти в архиве нужную справку. Я делал. Сроков, от которых зависели другие люди, у меня больше не было.
Получилась совершенно идиотская служба. Утром я приходил, когда считал нужным, писал объяснение, сидел за столом. Иногда меня вызывали на разбирательство. Иногда объявляли взыскание. Потом я возвращался и ждал конца дня. В отделе уже знали содержание моих объяснительных почти наизусть.
— Ты хоть формулировки меняй, — посоветовал сосед по кабинету. — Кадровики со скуки умрут.
— Не умрут. Они ещё меня переживут.
Тем временем Валлиулин работал куда серьёзнее. У него появились копии ответов, выписки, даты пересылки обращений. Он писал в вышестоящие инстанции, требовал проверить порядок рассмотрения рапортов, обращался в военную прокуратуру. Из одного места бумаги отправляли в другое. Оттуда возвращались запросы в управление. Через некоторое время меня начали вызывать не только для обсуждения поведения, но и для уточнения обстоятельств, изложенных адвокатом.
— Подтверждаете, что обращались такого-то числа?
— Подтверждаю.
— Ответ получали?
— Получал. Что вопрос рассматривается.
— А решение?
— Нет.
На столах у кадровиков постепенно появились папки уже с их собственными объяснениями. Это доставляло мне некоторое удовлетворение. Однажды подполковник из кадров сам остановил меня в коридоре.
— Сергей, зайдите.
В кабинете всё так же пахло цветами. На подоконнике появилось новое растение с толстыми блестящими листьями. Подполковник сел, и уставился на меня как мышь на удава.
— Ваш представитель снова обратился в прокуратуру. Нам теперь материалы готовить.
— Готовьте.
Он вздохнул.
— Вы думаете, я лично вас удерживаю?
— Не думаю.
— А разговариваете так, будто это я ваши рапорты прячу.
Я помолчал. Подполковник действительно не был виноват, просто попал под раздачу как исполнитель чужих приказов.