Страница 61 из 72
Еще через пару дней я опоздал. Без уважительной причины. Не проспал и не застрял в пробке. Просто сидел дома на кухне, смотрел на часы и пил чай, пока не стало достаточно поздно. В объяснении написал правду: выехал несвоевременно. Усачёв вызвал снова.
— Ты заболел?
— Нет.
— Пьёшь?
— Нет.
— Тогда что происходит?
Я молчал. Он положил передо мной объяснительную.
— Раньше у тебя ни одного такого случая не было. Сейчас второе за неделю. Надеюсь это больше не повториться?
— Обещать не буду.
Подполковник побледнел от злости.
— Ты со мной так не разговаривай!
— Виноват.
— Выйди.
Я вышел. Впервые за всё время в управлении мне было по-настоящему стыдно. Не перед Орловым и не перед кадровиками. Перед Усачёвым, который мои рапорты подписывал, отпуска давал и ни разу не пытался повесить на меня чужую вину.
Но на следующий день я всё равно не пошёл на служебное занятие. Потом сорвал срок очередного обобщения. Сдал справку, которую раньше сам бы вернул исполнителю: без выводов, с непроверенными цифрами и пропущенным приложением. Усачёв бросил её мне на стол.
— Переделать.
— Есть.
Переделал. На день позже. Взыскания начали сыпаться как из рога изобилия. У меня появилась отдельная тетрадь, где я записывал уже не задержанные вагоны, а даты разбирательств, объяснений и приказов.
Валлиулин узнал об этом от меня же.
— Прекрати, — сказал он.
— По-хорошему не отпускают.
— По-плохому тоже могут не отпустить. Только положение твоё станет хуже. Возьмут и отпарят тебя в отместку туда, где волки срать бояться, и твои рапорты будут оттуда месяцами в Москву идти, Ты сейчас даёшь им новые причины заниматься тобой ещё несколько месяцев.
— А до этого у них причин не было?
— Сергей, мы добивались рассмотрения твоего рапорта. Теперь будут рассматривать твоё поведение.
Я сидел с трубкой у уха и смотрел на тетрадь. Он был прав. Я это понимал. Но послушно вернуться к прежней работе означало для меня опять стать тем удобным капитаном, которого можно было держать сколько угодно, обещая академию и хорошую жизнь.
На полигон я пока ездил. Там ничего не изменилось: команды выполнял, оружие проверял, курсантам помогал. Однажды поймал на себе внимательный взгляд начальника учебного подразделения.
— У вас неприятности?
— Есть немного.
— Если нужна помощь, скажите.
Я поблагодарил. Просить мне было нечего.
Через несколько дней Орлов вызвал меня с утра. На столе лежала раскрытая папка моего личного дела. Сверху я увидел своё последнее объяснение.
— Решил добиться увольнения через взыскания?
— Решил добиться увольнения.
— Отвечай на вопрос.
— Да.
Он несколько секунд смотрел на меня.
— Ты хоть понимаешь, как это выглядит?
— Понимаю.
— Нет. Не понимаешь. Люди, которые тебя вытаскивали из задницы, лечили, возвращали на службу, награждали и беспокоились о тебе, теперь читают вот это. — Он ткнул пальцем в лист. — Просрочил. Не выполнил. Отсутствовал. Герой Советского Союза не явился на занятие без уважительной причины.
— Вытаскивали из задницы и лечили? — Я усмехнулся — В кто меня в эту задницу отправлял, и кто меня отправлял на те задания, после которых меня лечить надо было? А «возвращали на службу» вообще аргумент так себе. Ну а насчет героя… Звезду мне не за посещаемость дали.
Орлов ударил ладонью по столу.
— Не смей этим прикрываться!
Я замолчал. Он тяжело выдохнул и закрыл дело.
— С бригадой больше не работаешь. Передашь дела. Пока будешь заниматься внутренними материалами под контролем начальника отдела.
— Есть.
— Служебную характеристику пересмотрят. По каждому нарушению будет разбирательство. И не думай, что я позволю тебе разваливать работу.
— Я ничего не собираюсь разваливать.
— Ты уже начал. За тобой другие доделывают.
На это ответить было нечего. Дела я передавал два дня. Объяснил сменщику, кому звонить, какие заявки надо проверить, по каким вопросам обещали ответ и к какой дате. Оставил номера, пометки и список незаконченного. Начальник штаба бригады, узнав о замене, позвонил сам.
— Переводят?
— Пока другую работу дали.
— Жаль. Сработались уже.
— С новым тоже сработаетесь.
Я положил трубку и долго сидел неподвижно. Впервые моя затея задела людей, которым до моего увольнения не было никакого дела. Они просто рассчитывали, что в Москве у них есть человек, знающий их проблемы.
Новые материалы принесли после обеда. Старые отчёты, таблицы, сводки. К ним прилагался перечень заданий со сроками. Усачёв положил его передо мной.
— Получение подпиши.
Я подписал.
— И впредь все поручения будешь получать письменно.
— Хорошо.
Он не ушёл. Постоял у стола, потом спросил:
— Тебе обязательно надо было сделать меня надзирателем?
Я поднял голову.
— Нет.
— Тогда думай, что делаешь.
Вечером я написал ещё один рапорт, в котором в качестве основания написал, что с работай не справляюсь из-за последствий полученных контузий. Перечитал, снял копию, убрал её в домашнюю папку. Рядом положил копию последнего взыскания.
Теперь у меня были два комплекта бумаг. В одном лежали награды и положительные характеристики. В другом постепенно собирались доказательства того, что капитан Серёгин стал плохим офицером. Первый комплект помогал управлению оставить меня служить. На второй надеялся я, но мне уже начинало казаться, что оба они вполне могут остаться в одном личном деле, а я — за тем же столом.