Страница 60 из 72
— Сразу скажу: написать рапорт и через неделю уйти ты не можешь. Тут они правы. Есть установленный порядок, прохождение по инстанциям, решение уполномоченного начальника. Но бесконечно держать тебя без определённого решения тоже нельзя.
— А секретность?
— Подписка продолжает действовать после увольнения. Ограничения могут касаться разглашения сведений, некоторых поездок и других вещей. Из этого не следует, что ты обязан до старости сидеть у них в кабинете.
— Особый порядок службы?
— Пусть укажут, какой именно и каким документом предусмотрен.
— Внеочередное звание?
Валлиулин поднял глаза.
— Само по себе звание не является договором о дополнительном сроке службы. Если есть отдельное обязательство — пусть покажут. Среди твоих бумаг я его не вижу.
— Проверки?
— Могут иметь значение. Но у проверки должны быть предмет, решение о проведении, ответственный и сроки. Нужно выяснить, как она связана с твоим увольнением. Пока тебе просто кормят завтраками.
Я откинулся на спинку стула.
— Значит, врут?
— Пока я вижу, что тебе не объясняют основания. Это разные вещи.
Он собрал несколько листов.
— И ещё. То, что других сокращают, не означает, что обязаны сократить тебя. На этом спор не построишь. Будем разбираться с твоими документами.
Валлиулин остался ужинать. Мы поговорили о доме, о Равиле, о делах. Перед уходом он задержался в прихожей.
— Не пытайся выдавить увольнение какой-нибудь глупостью. Особенно связанной с оружием, секретными бумагами или невыполнением приказа. Вместо дома можешь получить совсем другое место жительства.
— Я не идиот.
— Очень надеюсь.
Через несколько дней у меня появился новый рапорт. На этот раз в нём были перечислены предыдущие обращения, указаны даты и отдельно содержалась просьба сообщить принятое решение письменно. Второй экземпляр остался у меня с отметкой о приёме. Орлов вызвал меня почти сразу.
— Адвоката подключил?
— Проконсультировался.
— Против управления собрался судиться?
— Пока пытаюсь получить ответ.
— Тебе отвечали.
— Мне предлагали академию.
Он подвинул ко мне рапорт.
— Серёгин, это уже похоже на демонстрацию.
— Сколько я прошу меня уволить? Вы думали, мне просто нравится писать?
— Ты прекрасно знаешь, почему мы тебя держим.
— Не знаю. Кадры говорят про секретность и проверки. Вы про перспективы. Если есть ещё причина, скажите.
Орлов встал, прошёл к окну, потом вернулся.
— Ты ценный офицер. Проверенный. С опытом, который за деньги не купишь. Ты умеешь принимать не стандартные решения и отвечать за них. Такими людьми не разбрасываются.
— А теми, которых сокращают, можно?
— Я не отвечаю за всю армию!
Он произнёс это резко, потом помолчал и сел.
— У тебя есть возможность нормально служить. Мы её обеспечили.
— Товарищ полковник, я за квартиру благодарен. За помощь благодарен. Но я квартиру не просил в обмен на отказ от увольнения.
— Никто тебе такого обмена не предлагал.
— Тогда давайте одно с другим не связывать.
На этом разговор закончился. Орлов велел идти работать, а вечером позвонил Усачёв и попросил наутро зайти пораньше. Оказалось, мой рапорт направили на рассмотрение. Для этого потребовалась характеристика.
Усачёв писал её сам. Я видел черновик у него на столе. Добросовестный, исполнительный, подготовленный. Служебные обязанности выполняет в полном объёме. Пользуется авторитетом. Рекомендован для дальнейшего продвижения.
— Вы меня с этой характеристикой уволить хотите или женить? — спросил я.
— Я пишу то, что есть.
— Там про моё желание уйти будет?
— Будет. Но врать, что ты плохой офицер, я не собираюсь.
Комиссия собралась через две недели. За длинным столом сидели пятеро. Троих я знал, двух видел впервые. Вопросы задавали по очереди.
Не связан ли рапорт с обидой на начальство? Нет. Имеются ли семейные обстоятельства, требующие немедленного увольнения? Бабушка стареет, живёт одна. Нуждается ли она в постоянном уходе? Медицинских документов об этом у меня не было. Есть ли претензии по обеспечению? Нет. Готов ли рассмотреть перевод? Куда? На преподавательскую работу. Я на секунду замолчал. Они это заметили.
— Вам ведь нравится работать с курсантами.
— Нравится.
— Вот и решение.
— Я хочу уволиться.
Один из незнакомых полковников положил ручку.
— Вы даже не выслушали предложение.
— Я уже больше года выслушиваю предложения.
После комиссии меня отправили на дополнительное обследование. Потом попросили уточнить семейные сведения. Затем характеристику вернули: потребовалось добавить данные о предыдущих местах службы. Бумаги двигались. Это я теперь знал точно. Только двигались они по кругу.
Валлиулин приезжал ещё раз. Мы составили обращение выше, приложили копии. Он аккуратно вычёркивал из моих объяснений всё, что я считал самым важным.
— «Издеваются» убираем.
— Но они суки издеваются!
— Тогда покажем, в чём это выражается. Дата, обращение, отсутствие решения. Это прочитают. Твои чувства пропустят.
Я учился писать так, чтобы на бумаге не оставалось ни одного лишнего слова. Потом ждал. Получал ответ, что вопрос рассматривается. Прикладывал его к следующему обращению. И продолжал исправно работать. Именно это в конце концов меня и достало.
Утром я пришёл в управление, нашёл на столе срочное поручение и сразу понял, кому надо звонить. Сделать можно было за два часа. Я уже потянулся к телефону, потом убрал руку. Поручение требовало к обеду сверить две ведомости и подготовить справку для совещания. Никаких отправок, никаких занятий, никаких людей, ждущих решения в поле. Обычная внутренняя бумага. Подумав, я положил её в папку на краю стола, и делать ничего не стал. До обеда занимался другим. После обеда Усачёв спросил, где справка.
— Не готова.
— Почему? — Удивился он.
— Не успел. — Пожал я плечами.
— Там работы на час было.
— Виноват.
Справку он поручил другому офицеру. Вечером вызвал меня и долго выяснял, что случилось. Я отвечал односложно, не вдаваясь в подробности. Получил первое взыскание.
Неприятнее всего было смотреть в глаза человеку, которому вместо меня пришлось делать эту работу в срочном порядке, но я оправдывал себя мыслью, что из-за этой никчемной бумаги никто не умер и не пострадал.