Страница 37 из 72
Глава 11
Радиостанция стояла на столе в бывшей комнате дежурного. Её принесли бойцы резерва и поставили возле разбитого телефона. Под столом хрустело стекло. На стене висело расписание занятий, пробитое осколками вместе с рамкой. Связист поднялся, уступая мне место.
— Товарищ майор ждёт.
Я взял трубку.
— Серёгин.
— Серёга? — Голос Морозова пробивался сквозь треск. — Живой?
— Живой.
— Кто ещё?
Я назвал оставшихся. Потом погибших и обстоятельства их гибели. Морозов не перебивал. Только после фамилии Самохина переспросил:
— Он точно себя гранатой подорвал сам?
— На моих глазах было, сам видел. В общем наших всех нашли. Отправку организуют пограничники. Вещи соберём, документы тоже.
Несколько секунд в трубке трещало.
— Раненые?
— Все, в той или иной степени. Рахмонов более-менее цел, Чернов пока на ногах, но его самого надо укладывать. Беляева тоже ещё как-то передвигается. У Колесникова рука обожжена и лицо, пальцы вроде повреждены. Громов раза три ранен, не знаю, как ещё держится, даже бегал во время боя.
— Ты?
— Хожу.
— Я не об этом спрашиваю.
— Осколочные. Шея, плечо. По мелочи.
— Это врачи определят. Слушай приказ. Группу с участка снимаю. Готовь людей к эвакуации. За вами борт отправляют. Никуда больше не ходить, никого не искать. Понял?
— Борт? — Я криво усмехнулся и вскинул бровь от удивления — У вас есть свободный борт забрать мою инвалидную команду? А чего же вы его нам с подкреплением и с десятком нурсов вчера или сегодня утром не отправили? Или хотя бы тяжёлых забрать? Опять шмотки и ковры перевозили? Ну да, это же важнее жизни пары десятков пацанов-срочников, не говоря уже про нас…
— Не начинай! — Повысил голос Морозов — Не было погоды, ты сам об этом знаешь, просто не повезло. Сейчас распогодилось и полеты разрешены, поэтому и отправляю за вами вертолёт. И вообще, это не от меня или Гуревича зависит, авиоотряд нам не подчиняется, они работают только по нашим запросам. Что мне они вчера ответили, то я тебе и передаю.
— Ну да, как у нас всё удачно и вовремя. — Я посмотрел из окна на низкие, серые тучи, стоящие над горами, по-моему, они и вчера так же низко висели — Погода сразу после боя наладилась, свободный борт появился…
— Рот закрой, истеричка. — Оборвал меня Морозов. — Выпей там спирта что ли и успокойся. Ты приказ мой об эвакуации понял?
— Всё я понял. — Скрипнул я зубами.
— Рахмонов рядом?
— Рядом.
— Дай ему трубку.
Я протянул трубку Рахмонову. Тот выслушал Морозова, несколько раз ответил «так точно» и вернул её связисту.
— Что он тебе сказал?
— Приказал проследить, чтобы ты снова никуда не влез.
— Круто блядь. — Сплюнул я на грязный пол — У меня теперь надзиратель появился.
Рахмонов посмотрел на меня и промолчал. Спорить у меня всё равно уже не было сил, да и не был он ни в чем виноват. Да и на Морозова я зря сорвался. Что он мог сделать из Чирчика? Наверняка ничего, и я даже уверен, что всё, что было в его силах он предпринял, чтобы вытащить нас или помочь. Просо Олег такой человек, что оправдываться не будет…
До вечера мы готовились к эвакуации. Оружие погибших складывали отдельно, собирали их личные вещи. В разгрузке Левченко нашлась начатая пачка сигарет, зажигалка и маленький складной нож. Я хорошо помнил этот нож: он им и консервы открывал, и хлеб резал, и даже однажды пытался подтянуть винт на пулемёте, и сломал кончик лезвия. У Самохина почти ничего не уцелело. Документы, которые он носил во внутреннем кармане, обгорели по краям. Зато каким-то чудом рабочий блокнот осталась цел. В нем были частоты и какие-то расчёты. У Юлдашева в кармане лежало письмо. Конверт размок, угол прилип к ткани. Я не стал его раскрывать. Положил вместе с часами и документами в вещмешок, завязал горловину и прикрепил записку с фамилией.
Рахмонов сидел напротив и составлял опись. Писал медленно, прижимая лист ладонью к столу.
— Часы наручные, — сказал я.
Он записал.
— Письмо. Нож. Документы.
Он снова записал, потом спросил:
— Кому передавать будем?
— Морозову. Под роспись.
Вертолёт пришёл перед сумерками. К этому времени Чернова уже тоже уложили на носилки. Он пытался возражать, пока прибывший врач не разрезал повязку у него на боку. После этого спорить ему не дали. Беляев поднялся в машину сам, но внутри сразу сел на лавку, прислонился к борту и закрыл глаза. Колесников устроился рядом. Громову помогали двое пограничников: после боя он ещё ходил, а теперь нога перестала держать. Я забрался последним.
Из открытой двери была видна застава. Возле штаба стоял грузовик. В него грузили погибших. Двое бойцов подняли носилки, третий придержал край плащ-палатки, чтобы она не сползла. Потом дверь закрыли.
В воздухе меня наконец начало трясти. Сначала мелко, почти незаметно, потом так, что зубы застучали. Я сунул руки под мышки и попробовал сдержать дрожь. Чернов открыл глаза, посмотрел на меня и вытащил из-под себя одеяло.
— На.
— Сам укройся.
Он молча бросил одеяло мне на колени. До места промежуточной посадки я почти ничего не помнил. Только гул, запах топлива и чужой сапог возле моего колена. В Чирчик нас привезли уже ночью следующего дня. Последний участок дороги я продремал, сидя в санитарной машине. Проснулся от того, что водитель резко затормозил перед воротами. За стеклом стоял знакомый КПП, горела лампа над дверью, дежурный проверял документы у сопровождавшего нас офицера.
На базе нас ждали Морозов и Гуревич. Рядом стоял Кравцов. Морозов подошёл к машине раньше, чем открыли задние двери. Сначала посмотрел на лежавших на носилках Громова и Чернова, потом на Беляева и Колесникова. На мне задержал взгляд.
— Ну, здорова.
— Здравия желаю, товарищ майор.
Он взял меня за здоровое плечо, будто собирался обнять, но передумал.
— В санчасть. Всех.
— Мне сначала доложить надо.
— В санчасти доложишь.
Я спустился на землю. После дороги ноги затекли, и пришлось ухватиться за дверцу. Кравцов тут же подхватил меня и помог. На площадке за его спиной стояли два УАЗа. Возле них возились бойцы в полном боевом снаряжении: крепили канистры, проверяли груз, перекладывали ящики. Один держал в руках радиостанцию и что-то спрашивал у прапорщика.
— На выход готовитесь? — спросил я.
— Да, пока подготовка.
Морозов забрал у меня РД с личными вещами.
— Пошли, Серёга. Здесь без тебя разберутся.