Страница 38 из 72
Кравцов остался у машин помогая вытащить носилки с ранеными. Я ещё раз оглянулся на него, потом пошёл следом за Морозовым.
В санчасти нам срезали старые бинты, промыли раны и начали осмотр. При свете ламп оказалось, что «по мелочи» у меня набралось достаточно: осколки в плече, рассечённая шея, ожог на предплечье, ушибленные рёбра. Врач долго водил пальцами по спине, спрашивая, где болит.
— Везде. — Честно отвечал я.
— Конкретнее можете?
— Могу перечислить, где не болит. Быстрее получится.
Он не улыбнулся. Дал команду санинструктору перевязать меня заново и повернувшись к Гуревичу и Морозову, которые молча наблюдали за процедурой, категорично заявил:
— В госпиталь.
— Я уже почти в порядке. — Возразил я.
— Мне, наверное, виднее, — возмутился доктор — или вы у нас теперь врач?
Морозов тут же вмешался.
— Всех отправим в Ташкент, — сказал он. — Машины утром будут.
Я посмотрел на Рахмонова. Тот сидел на соседней кушетке, пока фельдшер обрабатывал ему ссадины на спине и лице.
— Его-то за что? У него даже ни одной дырки нет.
— Врач разберётся, — ответил Морозов. — Все значит все.
Нас покормили прямо в санчасти. Принесли кастрюлю супа, хлеб, чай. Я съел несколько ложек и вдруг понял, что больше не могу. Желудок свело, хотя до этого казалось, что сожру всё вместе с посудой.
Ночью я проснулся от собственного крика. Сидел на койке, хватаясь за край матраса, и никак не мог понять, куда делся автомат. В комнате было темно. Только в дверях стояла медсестра с фонариком.
— Всё хорошо. Вы в санчасти.
Я смотрел на неё, ещё не понимая слов. С соседней койки поднялся Рахмонов.
— Серёга. Чирчик. Мы дома.
Только после этого я отпустил матрас. Утром, пока нас собирали к отправке, Морозов отвёл меня в пустой кабинет. На столе уже лежали описи, которые вчера сдал Рахмонов. Рядом — документы погибших бойцов, испачканные и помятые. Морозов придвинул стул.
— Садись.
Я сел. Он некоторое время перебирал бумаги, хотя искать там было нечего.
— Кравцов новую группу принял, — сказал он наконец.
— Понял уже. — Усмехнулся я.
— Вы с момента последнего сеанса больше суток не выходили на связь. От пограничников шла противоречивая информация. Сначала сообщили, что застава окружена. Потом — что противник вошёл на территорию, застава горит. Связи нет.
— Самохин связь держал до самого конца.
— Знаю Серый. — Вздохнул Морозов — Теперь знаю. Но это ничего не меняет.
— Вы нас списали? — Я пристально посмотрел на Олега.
Морозов поднял глаза.
— Считали, что группа погибла. Подтверждения не было, поэтому близким извещения пока не отправляли. Но новую группу, которую готовил Кравцов, официально утвердили. Кравцов её возглавил.
Я посмотрел в окно. На плацу несколько человек разгружали машину. Один спрыгнул с кузова, поскользнулся и выругался. Остальные засмеялись.
— Быстро бы, — сказал я.
— Задачи остались, Серёга, их кто-то должен выполнять.
— Да я понимаю.
Он услышал по голосу, что понимаю я сейчас плохо, но объяснять дальше не стал. Олег вообще почти никогда не оправдывался за принятые решения, это было не в его характере. Но то, что ему самому не по себе, мне было видно сразу. За несколько лет совместной службы я его успел хорошо изучить.
— Твою группу восстанавливать не будут.
Я повернулся к нему.
— Совсем?
— Расформировывают. Потери большие. Остальные в госпиталь, потом по заключению врачей будем решать.
— Кто решил?
— Решение принято выше.
— А людей куда?
— Пока лечиться. Я сказал: дальше разберёмся.
Я провёл ладонью по лицу. На щеке зацепил подсохшую ссадину. Ещё недавно у меня были люди, оружие, машины, имущество, задача. Сейчас перед Морозовым лежали несколько листов с перечнем вещей погибших и их окровавленные документы, а уцелевших должны были распределить после лечения.
— Вещи семьям передайте, — сказал я. — Там всё по описи. И письмо Юлдашева. Оно не вскрытое.
— Передадим.
— И мне адреса их родственников нужны.
— Дам.
— Всех.
— Всех, Серёга.
Он придвинул ко мне чистый лист бумаги, потом подумал, забрал его обратно, скомкал и бросил в урну.
— По заставе подробный рапорт напишешь в госпитале. Сейчас от тебя всё равно связного рассказа не добиться. Гуревич приедет, поможет восстановить время и последовательность.
— А наградные на погибших пацанов?
— Готовят. На погибших в первую очередь. На остальных тоже.
— Пограничники обещали по Лунёву и экипажу БТР.
— Это по их линии. Я про наших. Но я проконтролирую Серый, чтобы и их не забыли. Хотя там с этой заставой сейчас такой кипеж, что никто ничего точно не забудет. Потери огромные, всех подряд трясут, многие погон и должностей лишаться. Так что за парней не переживай.
— Хорошо.
Морозов посидел несколько секунд молча, бездумно листая удостоверение Юлдашева, потом как будто очнулся и снова посмотрел на меня.
— Всё Серёга, теперь иди. Машины ждут.
У двери я остановился.
— Ты сам нас погибшими считал?
Он поднял на меня глаза, бросив удостоверение на стол, и ответил честно.
— После того, что передали из отряда, — да. Я был уверен, что если бы в бою была только твоя группа, то вы бы смогли уйти, но зная тебя я был уверен и в другом, что погранцов вы точно не бросите и будете на заставе6 до конца.
Я кивнул и вышел, а через час санитарные машины уже везли нас в Ташкент.
В ташкентском военном госпитале нам выдали чистое бельё, пижамы и тапочки. Оружие осталось в Чирчике. Без него было неудобно. Рука постоянно искала ремень на плече или рукоятку у бедра. Первые часы я даже по коридору ходил, придерживая бок, будто там ещё висел пистолет. Нас положили в разных палатах. Чернова сразу увезли на обследование, потом в операционную. Беляева забрали следом. Громову чистили рану на ноге, Колесникову вправляли повреждённые пальцы.
Из всех моих парней только Громов оказался в одной палате со мной. Отлежавшись от болезненной процедуры, он сел на кровать, посмотрел на белую простыню и осторожно провёл по ней ладонью.
— Жалко пачкать.
— Так тебя помыли.
— Всё равно кажется, что грязный. Кажется, что от меня до сих пор несет копотью и кровью.