Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 98 из 173

Ходкевич, приникнув к щели в стене, слушал, напряжённо вникая в каждое слово. Его бледное лицо в полумраке казалось высеченным из камня.

– Пан поручник лается, – шепнул он Лужину. – Говорит, что зря ввязались у моста, надо было сразу уходить в горы. Солдаты огрызаются, дескать, господа сами хотели крови. И ещё… – Он прислушался. – Говорят, что у них хромой офицер, тот самый, который в овраге нашего пытал. С ним они быстро пойти не смогут.

– Значит, здесь оставят, – жёстко усмехнулся Лужин. – Навсегда. Готовь гренады, братцы.

Пять чугунных шаров легли в ладони. Трут зашипел, выбрасывая искры.

– Кидай!

Гранаты одна за другой влетели в окна и проломы. Грохот взрывов слился в один протяжный оглушительный гул, взметнулась пыль, изнутри донеслись крики, стоны, лязг. В то же мгновение ударили винтовки волонтёров. Пули выбивали тех, кто пытался выскочить во двор, прижимая уцелевших к стенам.

– Вперёд! – Лужин первым ворвался в пролом, перемахнув через груду битого камня.

Внутри творилось нечто невообразимое. Легионеры метались по комнатам, оглушённые взрывами, слепые от пыли, хватались за оружие. Кто-то уже лежал внизу, кто-то пытался выбежать наружу, но в темноте и дыму поляки только мешали друг другу.

Аникеев, заскочив следом, с ходу проткнул штыком одного, развернулся и прикладом сбил с ног второго, попытавшегося выстрелить с колена. Быков работал тесаком – коротко, зло, без большого замаха, только шум выдоха, хруст и истошные крики после удара. Дроздов, прикрывая товарища, бил из пистолей в упор, разряжая один ствол за другим. Соловьёв, пригибаясь, перебежал в соседний проём и выстрелил из ружья в выскочившего из боковой двери легионера, тот рухнул, оглашая своды диким воплем.

Ходкевич, оказавшись в самой гуще, орал по-польски: «Брось ружьё! Окружены! Живым возьму!» – но в ответ получил вскользь удар прикладом по плечу, едва увернулся от второго и всадил штык в горло нападавшему.

Егеря из рассыпанной перед виллой цепи ворвались во двор и теперь добивали выбегающих из здания. Лазар Вучевич, присев на колено, снял из своего штуцера двоих, пытавшихся прорваться к развалинам конюшни. Волкодавы работали по двое, всё время прикрывая друг друга.

Схватка была жестокой и короткой. Поляки дрались отчаянно, понимая, что пощады не будет. Офицер в богатом мундире, с блестящей железкой на груди, засел на мансарде и вёл огонь из пистолей, пытаясь прижать наступающих к земле.

Леонтьев, уворачиваясь от пуль, забросил в верхнее окно свою последнюю гренаду. Громыхнул взрыв, и офицер с криком вылетел наружу. Он упал на каменные плиты двора, истекая кровью, но всё ещё сжимал в руке бесполезное оружие.

Когда всё стихло, Лужин оглядел поле боя. Поляков было тридцать два человека – двадцать пять убитых, семеро пленных, из них четверо раненых, включая одного офицера.

Отряд потерял двоих убитыми. Погибли Матвей Власов и Иван Сошкин. Оба были заколоты в той самой первой, бешеной схватке, когда поляки, опомнившись после взрывов, кинулись в штыки. Трое егерей получили ранения, но на ногах держались. Товарищи, пролив их раны из спиртовой фляжки, споро перевязывали чистыми бинтами.

Аникеев подошёл к лежавшему на камнях офицеру, перевернул его. Тот открыл глаза, мутно посмотрел на склонившегося егеря и сплюнул кровью.

– Добивай, москаль, – прохрипел он по-русски, с сильным акцентом. – Всё равно вы, варвары, никого в живых не оставляете.

Лужин отодвинул Аникеева, присел на корточки рядом с поляком. Долго смотрел на него, потом кивнул Ходкевичу:

– Спроси, откуда они и кто затеял ту резню у моста.

Ходкевич, склонившись над раненым, заговорил по-польски. Офицер сначала молчал, отворачивая лицо, потом заговорил, сбивчиво, зло, с ненавистью. Семён слушал, не перебивая.

– Он говорит, что они из первого легиона Домбровского, – перевёл Ходкевич. – Говорит, что мы у них родину отняли, Прагу жгли, поляков резали. Что они за это нам мстят. Тот, кого они в овраге пытали… В общем, он сам захотел это делать, потому что у него вся семья в Варшаве погибла при том штурме. В доме предместий сгорела.

Лужин молчал, глядя на офицера. Тот смотрел в ответ с вызовом, но в глазах уже плескалась муть от потери крови.

– Жить будешь, пока, – негромко произнёс Лужин. – Ты нам живой, гад, нужен. Для языка, для правды. А правда она простая, лях: вы за своё воевали, мы за своё. Только вы за своё с такой ненавистью, что и людьми быть перестали. А мы – остались людьми. Потому и победим.

Он поднялся, кивнул Аникееву:

– Поднимай ребят. Всех раненых перевязать, наших павших забираем с собой. Поляков этих… которые живы, их тоже. Пусть только сами своих несут. И этого, – он указал на офицера, – его особо бережно. Он нам за всё ответит. Там у князя Багратиона с него особый спрос будет.

В лагерь вернулись уже на рассвете. Пётр Иванович ждал их у большого штабного шатра, расхаживая взад-вперёд. Увидев подходящий отряд, рванулся навстречу.

– Ну?!

Лужин остановился, приложил руку к мокрой от росы каске:

– Тридцать два ляха, ваше сиятельство. Двадцать пять – в землю, семерых живыми, включая офицера, который вашего пытал, притащили. Наших – двое убитых, трое раненых.

Багратион перекрестился, глядя на носилки с телами.

– Царствие небесное… Спасибо, братцы. Спасибо.

Он подошёл к пленному офицеру, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Тот отвернулся, зажимая рану.

– Пан, ты зачем на наших с таким зверством пошёл? – спросил глухо князь. – Зачем людей мучил? Ты же не только по военным законам преступник, ты же и перед Богом теперь в ответе.

Офицер молчал, только кривил презрительно губы.

Ходкевич шагнул вперёд, перевёл вопрос, но поляк лишь сплюнул кровь под ноги генералу.

– Ладно, – махнул рукой Багратион. – В шатёр его, поговорим. Григорий, бумагу приготовь, под протокол спрос будет, – кивнул он адъютанту. – И пару крепких егерей из той роты, которую они ночью резали, позови.

Алексей подошёл к Лужину, положил руку ему на плечо:

– Молодцы, Фёдор Евграфович. Вы своё дело сделали. Отдыхайте. Завтра ребяток хоронить будем.

Он постоял над телами Власова и Сошкина, стянул с головы треуголку.

– Прощайте, орлы. Легкой вам дороги к Господу. А мы пойдём дальше.

Алексей надел треуголку и, не оглядываясь, направился в сторону суворовского шатра. Рядом с ним зашагал Лужин, на ходу коротко докладывая, кого из раненых куда определили, когда хоронить и что с трофеями. Война продолжалась.