Страница 21 из 173
Батальонные прямоугольники французов, вместо того чтобы броситься на пролом, начали втягиваться обратно на тракт. Только что осевшая пыль вновь поднялась густым облаком, но теперь она уходила шлейфом не к мосту, а прочь – на юг, в сторону Апеннин.
Багратион вскинул подзорную трубу. Его лицо, еще минуту назад напряженное и гневное, выразило крайнее изумление.
– Не может быть… Они уходят, Алексей Петрович! Виктор бросает Турин!
Егоров стоял рядом, тяжело опираясь на эфес сабли. Он смотрел, как по пыльному тракту, сверкая на солнце штыками, бесконечной лентой тянутся синие мундиры.
– Почуяли неладное, Пётр Иванович? – предположил он. – Не иначе как Александр Васильевич где-то на востоке им хвост прищемил.
– Да как же так?! – горячился Багратион, не веря своим глазам. – У них ведь здесь целая дивизия! Они могли нас тут в порошок стереть, кабы пушки развернули вовремя! Зачем им отступать, когда весь южный Пьемонт в их руках?
Алексей лишь покачал головой, глядя вслед уходящим колоннам. Он не знал, что в эти самые часы другие русские полки, переправившись на семьдесят вёрст восточнее через реку, уже входили в Асти и Алессандрию, которые Виктор оставил без прикрытия, бросившись спасать Турин. Суворов, словно опытный гроссмейстер, выманил врага с хорошо укреплённых и насиженных мест, заставил его метаться по дорогам и в итоге одним маневром отрезал целую область.
– Нам того знать не дано, князь, – тихо произнес Егоров. – Мы здесь с тобой стену держали, а Александр Васильевич, видать, всю их шахматную доску перевернул. Посмотри на ребят…
Егеря и гренадеры в траншеях стояли в полном оцепенении. Савва Ильин вытер закопченное лицо, глядя на пустеющий берег. Филимон и Лука Аникин переглядывались, не решаясь опустить ружья.
– Ушли, – выдохнул кто-то в тишине. – Сами ушли…
Над рекой По воцарился странный, непривычный покой. Только едкий дым от разбитой баррикады и взорванного моста еще стелился над водой, напоминая о том, что еще четверть часа назад здесь решалась судьба кампании. Пьемонт пал к ногам Суворова практически без большого сражения – просто потому, что гений одного великого старика оказался острее тысячи наточенных французских штыков.
Глава 6. Победители
Марш к Турину стал для русских полков и всей союзной армии настоящим испытанием. Жара в Пьемонте стояла немилосердная: пыль, поднятая тысячами подошв, забивала ноздри, а солнце словно стремилось расплавить приборный металл мундиров. Александр Васильевич Суворов, по своему обыкновению, то трясся в старой, неуклюжей карете, купленной у казаков, то вдруг пересаживался на малорослую казачью лошадку. Австрийские офицеры в своих напудренных париках только диву давались, глядя на этот странный поезд: впереди за кучера – какой-то крестьянин, на запятках кареты торчит кривой повар Мишка, а сам фельдмаршал то и дело уезжает далеко вперед. Он мог внезапно слезть с коня, завалиться в тени придорожного платана и смотреть, как мимо, словно река, текут его полки. А потом – хоп! – и вот он уже перескакивает через придорожный ров, втискивается в колонну пехоты и начинает балагурить: «Тяжело в учении, легко в походе! Мало каши ели? Ступай веселей, ребятушки, Турин за горой!»
К 15 мая 1799 года Туринские стены были взяты авангардом, за французами оставалась лишь цитадель. Комендант крепости, генерал Фиорелла, ответил на предложение о сдаче дерзко: мол, очистите все предместья, не то стрелять начну и весь город развалю.
Ночью с 15 на 16 мая над городом действительно завыли бомбы. Жители пришли в отчаяние: красивые палаццо рушились, пыль застилала глаза. В небо поднимались языки пламени.
Егоров, наблюдавший этот пожар из окна ратуши, видел, как фельдмаршал диктует письмо коменданту. Суворов не шутил: он прямо пообещал Фиорелле выставить всех пленных и раненых французов под выстрелы их же пушек, если те не уймутся. Угроза подействовала как холодный душ. Комендант присмирел и дал слово не бить по городу, если русские не станут атаковать цитадель со стороны жилых кварталов.
– Человеколюбие – первый закон солдата! – заметил Суворов, принимая глубокую благодарность от городских властей.
17 мая Турин взорвался праздником. Утро началось с православного молебна, а после Александр Васильевич, облаченный в парадный мундир со всеми звездами, пересел в богатую карету. Эскорт из русских и австрийских генералов скакал вокруг неё по узким улочкам, а туринцы, теснясь на балконах, оглушительно кричали «Виват!».
Вечером город и вовсе превратился в сказку. У каждого дома горела иллюминация, огнями выписывая имя «SUVOROV». В театре, куда настойчиво позвали фельдмаршала, его встретили стоя, под гром оваций. Когда занавес поднялся, все увидели изваяние полководца в окружении лавровых венков и трофейных знамен. Старик прослезился, прижав руку к сердцу.
– Милость божья, – шептал он, кланяясь на все стороны. – Пётр Иванович, Алексей Петрович, гляди! Цветы-то… прямо как наши, как рязанские! Это они и вашей славе оду поют, вашим штыкам кланяются!
В эту ночь даже раненые из роты Бегова – Ткачев и Лубин, – перевязанные и обихоженные ротным лекарем, чувствовали: они здесь не просто солдаты, а освободители. Город дышал свободой, а французские пушки в цитадели молчали, покоренные не только свинцом, но и грозным словом великого старика
[10]
[Суворову в это время 69 лет.]
.
Грохот недавнего боя и яростная перестрелка у цитадели остались позади, сменившись праздничным гулом освобожденного города. В одном из просторных садов близ набережной, под сенью старых каштанов, рота Бегова наконец-то дождалась своей «виктории».
– Накатывай, ребята! – зычно скомандовал фельдфебель Милушкин, придерживая тяжелую ендову с казенным вином. – Сам Александр Васильевич за Турин кажному по большой чарке выставил, да наш Алексей Петрович от полковых щедрот ещё добавил. Пей, заслужили!
Егеря, сбросив запыленные кафтаны и оставшись в исподних рубахах, расположились прямо на траве. У костра, над которым уже закипал огромный медный котел с говядиной и чесноком, по-хозяйски устроился Южаков. Он неспешно точил нож о брусок, поглядывая на бурлящее мясное варево.
– Ну что, братцы, – подал голос Дорофеев, бережно принимая чарку из рук фельдфебеля, – дошли-таки, отдых. А помните, как на марше жарило? А как на стене припекло? Думал, там и останемся наверху. А Ваня-то, Ваня! Как жахнул своей «чугункой» в башню, так у меня до сих пор в ушах звон, будто в соборе на Пасху!