Страница 129 из 173
Самым страшным было то, что впереди ждал не менее трудный спуск. Тропа, покрытая льдом, вилась по отвесной стене, и каждый неверный шаг грозил гибелью. Лошадей и вьючных мулов, не способных пройти по этому карнизу, сталкивали в пропасть. Капитан Грязев писал:
«Лошадей наших, не только со вьюками, но и простых, сводить было невозможно: их становили на самый край сей пропасти и сзади сталкивали в оную. Сие обстоятельство действительно зависело от случая: иные оставались безвредны, но многие ломали себе шеи и ноги и оставались тут без внимания со всем багажом своим. Другие падали еще на пути, или истощавшие от бескормицы, или разбивавшиеся ногами, или обрывались в стремнины без возврата»
.
Конный эскадрон Воронцова вёл коней в поводу. Когда дорога сузилась настолько, что идти можно было только по одному, капитан приказал:
– Держать накороток, за узду! Идём гуськом! Коней беречь!
Они шли, каждые несколько десятков шагов какая-нибудь из лошадей скользила, и егеря, наваливаясь на поводья, пытались удержать её на краю. Нескольких спасти не удалось – они сорвались вниз, увлекая за собой вьюки и ящики с патронами. Люди смотрели, как в бездну летят их лошади, их последние припасы, и молча шли дальше.
Южаков, шедший в середине колонны, увидел, как один из мулов, поскользнувшись, рухнул в пропасть, увлекая за собой часть разобранной гаубицы. Он перекрестился и отвернулся.
– Не гляди, Ваня, – сказал Горшков, шагавший рядом. – Не гляди, чего тут поделаешь.
– Гляжу, не гляжу, а орудию жалко, – ответил Южаков. – Из-под Чевы ведь с нами. Сколько их по горам протащили.
– Ничего, – ответил ефрейтор, – пушка не человек, наш генерал обещал такие же у себя сладить, как в Россию придём. Главное пройти, Ваня. Ничего.
На самой высокой точке перевала ветер был таким сильным, что людей едва не сбивало с ног. Снег, поднятый с камней, слепил глаза, и казалось, что сама природа восстала против русских солдат. Но они шли – гуськом, цепляясь за скалы, помогая друг другу. Суворов, до поры ехавший в середине колонны на казачьей лошади, слез и пошёл пешком, чтобы не обременять животное. Он шёл, опираясь на обломок пики, и то и дело подбадривал солдат.
– Ребята! – кричал он. – Ещё немного! Русские не сдаются! Мы везде пройдём!
– Не сдаёмся, батюшка! – отвечали ему из темноты. – Пройдём! Поскорей бы только, сил нет как замёрзли.
Лужин с отделением дозорных шёл самым первым. Он нёс свой завёрнутый в мешковину штуцер, так, чтобы пальцы не примёрзли к металлу.
Рядом с ним, тяжело дыша, плёлся Соловьёв.
– Фёдор Евграфович, – прохрипел он, – а что там, за этим перевалом?
– Иланц там, Ваня, – ответил фельдфебель. – Там австрийцы, говорят, с хлебом и мясом. И с тёплыми домами.
– Дойти бы, – выдохнул Соловьёв.
– Дойдём, куда же мы денемся, – ответил, вздохнув, Лужин. – Самое тяжкое место теперь пошло – седловина со снегом. Будем по очереди путь то́рить.
Двадцать шестого сентября уже в ночи русская армия наконец достигла вершины перевала и заночевала прямо в снегу, так как спуск в темноте грозил гибелью.
На седловину арьергард вытянулся уже в полночь. Ветер, срывавшийся с ледников, был ледяным и злым, он пронизывал насквозь, и люди, закутанные в шинели, падали прямо на снег и камни, не в силах идти дальше. Высота здесь была почти две с половиной тысячи метров, воздух, разреженный и холодный, обжигал гортань при каждом вдохе. Дальше идти в темноте по обледенелым скалам означало верную смерть. Суворов приказал остановиться. Но как пережить ночь, когда нет ни дров, ни теплых палаток, ни горячей пищи?
Первыми зашевелились казаки. Понимая, что без костров они замерзнут к утру, станичники начали стаскивать в кучу всё, что могло гореть: обломки повозок, древки от пик, пустые бочонки из-под пороха. Кто-то догадался разобрать трофейные французские ружья – приклады и ложи из орехового дерева горели хотя и быстро, но жарко. Вскоре по всему бивуаку задымились десятки костров.
– Дядька Фрол, – окликнул Горшкова молодой Кузька, стуча зубами, – а у нас беда – пик нет.
– Зато одёжка не в пример мушкетёрской лучше, – ответил Горшков. – И пологи заставили с собой захватить. Сейчас, чуток отдохнём, в кружок собьёмся и хоть немного от ветра прикроемся.
Южаков, сидевший рядом на камне, закутанный в шинель, с башлыком, натянутым до самых глаз, подал голос:
– Эх, не зря генерал Егоров перед походом горскую одёжку из шерсти пошить велел. А сапоги-то все сменили?
– Давно уже, – отозвался Дорофеев. – Я ещё после того моста Чёртова свои поменял.
– А у меня в Мутенской долине старые развалились, – произнёс Лошкарёв. – Там сменил.
– И у меня, – кивнул Калюкин. – Спасибо полковому интенданту, не забыл про нас. По пять раз в день ведь проверял и гонял, если что не так. Иначе всё бы слабое вылезло в горах. Вон у мушкетёров – у тех совсем беда.
Действительно, армейские пехотинцы, шедшие в колонне, были в гораздо худшем положении, чем егеря. Их обувь, сшитая из толстой, но не такой прочной кожи, давно превратилась в лохмотья. Кто-то обматывал ноги лоскутами кожи от голенищ, кто-то оборачивал портянками, и каждый шаг по обледенелым камням был для них мукой.
Фельдфебель Лужин подошёл к маленькому костерку, разведённому отделением Соловьёва, и взял котелок с горячей водой, который успели согреть.
– Смотри какие ушлые, не хуже казаков. Раненым отнесу, – ответил он на безмолвный вопрос. – У них мочи терпеть уже нет. Страдают бедные. Хоть какое вспоможение.
Он понёс котелок туда, где под скальным уступом, укрытые шинелями, лежали те, кто не мог идти дальше. Следом пошли ещё два разведчика. Втроём они поили раненых и обмороженных, размачивали в кипятке сухари, чтобы те могли проглотить хоть что-то.
– Держись, братец, – приговаривал Евграфович, поднося котелок к губам молодого солдата с перевязанной головой. – Завтра спустимся, а там и каша, и щи будут. Согреешься.
Из темноты донёсся голос – резкий, звонкий, перекрывающий завывание ветра:
– Братцы! Чудо-богатыри! Не падать духом! Конец похода рядом!
Это был Суворов. Фельдмаршал, которого адъютанты уговаривали сидеть и греться около костра или хотя бы натянуть шубу, отказался от настойчивых просьб наотрез. Он оставался в своём неизменном кафтане и здесь, на ледяном перевале, и теперь обходил бивуак.
– Батюшка, Александр Васильевич, замёрзли мы! – крикнули из темноты.