Страница 128 из 173
Алексей, поднявшись на небольшой скальный уступ, оглядывал растянувшуюся колонну. Люди лежали прямо на камнях, укрывшись шинелями; кто-то, не снимая ранца и заплечника, сидел, прислонившись спиной к валуну. Рогозин с интендантскими раздавал сухари и последний запас панфорте – каждому поровну, неважно от чина, по четыре сухих тонких кирпичика и малому бруску.
– Горячего не будет, ваше превосходительство, – доложил он Егорову. – Толкан ещё немного есть в запасе, но воду греть нечем.
– Ладно, понял, Александр Павлович, – сказал Алексей. – Пусть хоть так передохнут. Дальше будет ещё хуже.
После изнурительного перехода отряд в небольшом городке Гларус встречал сам Суворов. Фельдмаршал, осунувшийся, но всё такой же живой и стремительный, обнял Розенберга, расцеловал Егорова и Милорадовича.
– Спасибо, господа! – крикнул он, оглядывая собранных командиров, и голос его, удивительно звонкий для семидесятилетнего, уставшего старика, перекрыл гул голосов. – Самого Массену разбили, дорогу ему заслонили! Теперь нам только лишь перевал Паникс одолеть – и мы в безопасности.
– Ваше сиятельство, – спросил Розенберг, – а провиант? Люди на одних сухарях. Еле дошли.
– Провианта нет, – ответил Суворов, и лицо его помрачнело. – Австрийцы генерала Линкена должны были ждать нас в Гларусе с запасами. Но их нет. Они бежали на юг от Молитора. Одна надежда теперь выйти к Паниксу. Там, за перевалом, уже французов нет и земли австрийцев, не тронутые войной. А пока у нас с собой только то, что в ранцах. Вьюки давно опустели.
В Гларусе положение русской армии стало отчаянным. Французы, понимая, что русская армия ослабла и практически не имеет боеприпасов, повели наступление. Тысяча восемьсот солдат под командованием генерал-майора Багратиона из заслона с трудом сдерживали натиск, отбиваясь одними штыками. Изнуренные беспрерывными боями и переходами, русские оказались в ледяном тупике без провианта и зимней одежды. Среди полков, доедавших павших лошадей и обматывавших обмороженные ноги тряпьем, начал расти глухой ропот – души бередило горькое чувство обманутых надежд на помощь союзников. Суворов и его генералы гасили это недовольство не суровыми карами, а беспримерным личным участием. Семидесятилетний фельдмаршал демонстративно делил с солдатами все тяготы: спал на голой соломе, ел скудную похлебку из конины и постоянно находился на виду, подбадривая людей грубоватой солдатской шуткой. Его присутствие действовало магически: людям было совестно жаловаться на судьбу, когда их престарелый «отец-командир» переносил лишения наравне с последним рядовым.
Армия двинулась в путь в ночь с 23 на 24 сентября. Суворов был вынужден оставить в Гларусе на милость французов около 1300 больных и раненых с письмом
[22]
[Письмо французам передал штабс-капитан Сенявин, который вернётся в Россию в 1800 году вместе с излечившимися от ран с ответным документом, в которым французы свидетельствовали об исполнении рыцарского долга.]
на имя генерала Андрэ Массены, в котором фельдмаршал просил позаботиться о них, полагаясь на гуманизм противника. Авангард вели генералы Егоров и Михаил Андреевич Милорадович, следом шли войска Андрея Григорьевича Розенберга и Вилима Христофоровича Дерфельдена. Прикрывал отход русских войск арьергард Багратиона. Французы вели преследование до самого подъема. В течение дня арьергарду, чтобы сдержать врага и спасти всю армию от верного поражения, пришлось выдержать около двадцати атак. Наконец французы прекратили преследование, считая, что русским не нужны пули, их и так убьют ледяные, непроходимые в это время горы.
Впереди было самое страшное – перевал Паникс. Само это слово наводило ужас на бывалых воинов. Высота – две с половиной тысячи метров. Тропа, узкая, едва заметная, всё время вилась по самому краю пропасти, покрытая льдом и снегом. Ветер, срывавшийся с вершин, был ледяным и злым. Но нужно было идти, и люди брели, держась друг за друга, и каждый их шаг мог стать последним.
Капитан Грязев, служивший в армии Суворова, оставил в своих записках страшное свидетельство этого перехода:
«В 4 часа пополуночи начали мы подниматься на гору, называемую Бинтнерсберг, каменистую, крутую, высокую и для перехода весьма трудную и опасную. Пройдя каменистую часть, переступили на покрытую снегом, а далее и выше – на ледяную, которая стояла в одних огромных слитках из нечистого и сорного льда. Взойдя с великою трудностию на сию поверхность, равняющуюся текущим в атмосфере облакам, почувствовали мы совсем другой воздух, стесняющий наше дыхание»
.
Егеря шли первыми. В головном дозоре следовала рота Осокина. Следом за ней авангардом батальон Дементьева. Отделение Горшкова шло в середине колонны. Лыков, шагавший за Горшковым, то и дело останавливался, подтягивая Кузьку, который оступался и скользил.
– Держись, паря, – хрипел Тихон, сам едва переставляя ноги. – Ещё немного и спуск начнётся.
– Дядька, а правда, что там, за перевалом, нас австрийцы с хлебом ждут? – спросил молодой, глотая колючий снег.
– Правда, – ответил Лыков. – Сам полковой интендант Александр Павлович про то сказывал. А уж он такое знает – чай, по его это части. Только бы дойти.
Волонтёры Пяткина шли в самом центре колонны вместе с комендантским взводом. Им, как лучшим стрелкам, было поручено охранять в случае нападения полковое знамя, но нападать было некому – французы остались далеко внизу.
Командир, шагавший с четырёхлинейкой за спиной, то и дело поглядывал на вершину, где снежные вихри кружились над самой седловиной.
– Игнат Пахомович, а что там, наверху, камень али снег? – спросил Кудряш.
– А кто ж его знает, – ответил тот. – Говорят, даже летом там ветер такой, что человека с ног сбивает. А в это время, может, и снег по пояс. Но мы всё одно пройдём.
– Пройдём, – повторил Кудряш и, поправив лямки мешка, прибавил шагу.
На середине подъёма дорога исчезла вовсе. Проводники-швейцарцы, нанятые ещё в Альтдорфе, вели войска по звериным тропам, по осыпям, по ледяным карнизам, где каждый шаг мог стать последним. Люди шли гуськом, держась за руки, и если кто-то падал, его подхватывали, ставили на ноги, толкали вперёд.
– Не отставать! – кричали офицеры. – Держаться друг за друга!