Страница 130 из 173
– Замёрзли? – Суворов живо подошёл к кучке мушкетёров апшеронцев. – А вы попляшите, братцы! Пляска – лучшее средство от холода!
Он и сам, несмотря на свои семьдесят лет, начал лихо притопывать, приговаривая:
– Эх, каблучком, каблучком, да по камушку! Небось, в Италии танцевали, а тут – оробели?
Солдаты заулыбались. Кто-то тоже начал притопывать, кто-то захлопал в ладоши.
Суворов, обернувшись, заметил среди егерей пожилого стрелка, обнявшего своё ружьё.
– А, старый знакомый! Дубков?! Как же, помню, ещё под Измаилом вместе стены штурмовали! В волонтёрах теперь? Знаю, генерал твой писал в реляции. Ну что, дед, а слабо сейчас со мной перед молодыми поплясать?
– С нашим превеликим удовольствием, ваше высокопревосходительство! – Макарыч, кряхтя, поднялся и начал отбивать подошвами дробь. Суворов рассмеялся, и смех его, молодой, задорный, разнёсся по бивуаку.
– Вот это солдат! Вот это ветеран! А вы, молодые, смотрите и учитесь! Дубкову, небось, как и мне, уж под семьдесят, а ведь он бодрей многих вас!
Он пошёл дальше, к казакам, к мушкетёрам, к обозным нестроевым. Везде находил слова ободрения, везде шутил, и от его смеха, от его неутомимой бодрости люди словно бы согревались и на их лицах появлялись улыбки.
Всё когда-то проходит, прошла и эта страшная ледяная ночь. Когда на востоке, за острыми пиками, начал заниматься бледный, неверный рассвет, Суворов перекрестился широким, размашистым крестом и крикнул в темноту:
– Ребята! Подъём! С богом, в путь!
Люди, замёрзшие, измученные, но не сломленные, поднимались, собирали свой нехитрый скарб, затягивали пояса потуже, и потянулись по долгому спуску вниз, в долину, где их ждали хлеб и тепло.
Фельдмаршал, разделяя со своими людьми все тяготы изнурительного похода и постоянно подбадривая их, подтрунивал над теми, кто бросил оружие или же слишком много жаловался. Одетый лишь в лёгкий мундир, чтобы показать пример стойкости своим измученным солдатам, он неизменно отказывался даже от плаща, который ему настойчиво предлагал адъютант.
Как писал в своих воспоминаниях свидетель сего капитан Грязев:
«Он сидел на казачьей лошади, и я слышал сам, как он усиливался вырваться из рук двух шедших по сторонам его дюжих казаков, которые держали его самого и вели его лошадь; он беспрестанно говорил: „Пустите меня, пустите меня, я сам пойду!“ Но усердные его охранители молча продолжали своё дело, а иногда с хладнокровием отвечали: „Сиди!“ И великий повиновался!»
К вечеру двадцать седьмого сентября, когда солнце на западе уже коснулось гор, передовые дозоры доложили: внизу, в долине, показались огни. Это была деревня Пинью.
– Дошли! – пронеслось по колонне. – Дошли, братцы!
Лужин, шагавший впереди, остановился и, скинув с плеч штуцер, сел прямо на снег.
– Дошли, – выдохнул он. – Живые.
Рядом с ним плюхнулся Савельев, потом Быков, и все егеря из головного дозора.
– Дошли, – повторяли каждый из них, словно и сами в это не веря.
Внизу, в долине, горели костры, и изголодавшимся, измёрзшимся солдатам казалось, что от них по ветру тянет дымом и запахом горячей каши.
Иланц встретил русских теплом и хлебом. Здесь, в долине Переднего Рейна, стояли подразделения австрийского генерала Линкена, который, узнав о подходе суворовской армии, выслал навстречу обозы с продовольствием. Люди, не видевшие горячей пищи несколько дней, набросились на кашу, хлеб, мясо. Ели молча, сосредоточенно, и только немного насытившись, начали переговариваться, смеяться, шутить.
– Обогрелись егеря, – доложил Гусев Алексею, когда они вошли в отведённый для полкового штаба дом. – Люди горячее получили. Порции пока ограниченные, чтобы с голодухи худо не стало. Но через каждые четыре часа ещё давать будем.
– Хорошо, – сказал Егоров. – Сухарей не отпускать, только кашу и ту пожиже. Вон сколько смертей от недосмотра. Не зря Суворов бранил Ребиндера, что в его Азовском «от сытости погибло не меньше, чем от стужи».
– Понял, до каждого егеря о том довели, – кивнул Гусев. – А что дальше?
– А дальше город Кур, Сергей, – ответил Егоров. – Там большие австрийские склады. А уж оттуда, как отдохнём, мы на зимние квартиры двинем.
– А в Россию? Или опять за австрийцев будем кровь проливать? – прищурившись, спросил тот.
– А уж это, Сергей Владимирович, как государь император наш решит, – усмехнулся Алексей. – Но сдаётся мне, что на этом нынешней войне конец. Поглядим, конечно, но что-то мне такое подсказывает…
– Дай-то бог, – произнёс Гусев. – Твоё чутьё, Алексей, ещё ни разу не подводило.
Глава 8. Возвращение
Когда последние солдаты спустились с перевала Паникс в долину Переднего Рейна, армия, измученная, оборванная, но не сломленная, получила наконец передышку. Австрийский генерал Линкен, стоявший со своим корпусом у города Кура, выслал навстречу русским обозы с хлебом, мясом и фуражом.
Алексей, сидя у костра своего шатра, смотрел, как его егеря греются, сушат промокшие шинели, перебирают последние патроны.
Квашин, скинув сапоги, вытянул ноги к огню.
– Эх, ляпота, – произнёс он, блаженно щурясь. – Теперь бы до дому, а там и вовсе хорошо будет. В казарму свою хочу, к печке спиной прижаться, и чтобы запах ваксы от чищеных сапог в нос.
– До дому ещё дойти надо, – заметил Гнездилов. – Вона, сколько вёрст впереди.
– Дойдём, – отозвался Демьян. – Теперь-то уж точно дойдём, чай, не погонят более в горы. Хва-атит.
В те дни армия находилась в полной неизвестности относительно дальнейших планов государя. В штабах шептались: австрийцы, несмотря на все заверения, не собираются продолжать совместные действия, эрцгерцог Карл отвёл свои войска к Рейну, оставив русских одних в горах. Сведения эти, скудные и противоречивые, приходили вместе с курьерами из Вены и Петербурга, и никакой определённости не было. В первых числах октября Суворов собрал военный совет. Обстановка в районе Альп складывалась тяжёлая: французы, оправившись от удара в Мутенской долине, снова стягивали силы к Гларусу. Австрийцы, на которых так надеялись русские, снова урезали провиант, обещая давать его, только если армия Суворова начнёт боевые действия.
Седьмого октября Александр Васильевич собрал военный совет. Генералы, приглашённые в просторную крестьянскую избу на окраине Кура, сидели у стен молча, глядя, как фельдмаршал энергично, несмотря на свой возраст, расхаживает по комнате.