Страница 24 из 82
Идти ночью через лес? Это был знаменитый Злой Лес, здесь и днём-то идти было опасно, а уж ночью это под силу было разве что человеку. О Злом Лесе я услышал впервые, но если уж звери опасались его, значит, было за что. На странные места, где на каждом шагу подстерегала смерть, я в Нулевом Мире насмотрелся вдоволь.
Едва звери привязали лошадей под раскидистой елью и расположились на полянке, расстелив седельные мешки, как Хвост прорычал:
— Даже думать не смей, Дыря!
Лысый уже тянул к себе одну из первушек, которым Кудряш постелил отдельное одеяло. А мне, кстати, вообще никаких удобств. Кинули на траву, да и лежи, жуков под одежду собирай…
— А чего⁈ — обиделся Дыря, — Я ж так, немножко, на полнуля ей…
— На рынке её знахарь проверять будет! Уже раз было, никуда мы потом первуху такую не продадим, идиот! Это ж служанки послушницы, они девственницы!
— Жаль, — проворчал Кудряш. Он уже лежал и тоже нет-нет, да поглядывал на первушек.
— Да какие, в бездну, девственницы⁈ — возмутился Дыря, — На этих жрицах проб ставить негде! Их, говорят, все топчут — от ангелов и до нулей сраных, я сам слышал!
— Если б ты хоть немного разбирался в жрецах… Дыря, заткнись и ложись спать! Я и так на нервах из-за этого… — тут Хвост махнул головой в мою сторону, — Всё, я первый дежурю. Кудряш, разбужу.
— И меня! — послышалось от Дыри.
— Ладно, уговорил. Ночью в полдень твоя очередь, хорошо?
— Замётано, — и лысый тут же засопел, мгновенно заснув.
Я перевернулся на спину, уставившись на звёзды и поднимающуюся над горизонтом луну. Покосился на лошадей, уплетающих траву у кромки леса… Лошадей у этих везунчиков было много, и у меня был настоящий выбор. Ещё вся ночь впереди, и хоть к одной-то я да найду ментальный ключик.
Всего лишь надо внушить ей подойти и перегрызть мои верёвки. Да, это будет трудно, и, скорее всего, я могу потерять сознание. Первушный мозг слабоват для стихии духа, но… Но если я, нулячью-то мою меру, хочу жить, то мне кровь из носа надо что-то сделать!
Вскоре над поляной раздался раскатистый храп Кудряша, заглушивший свистящее посапывание лысого. Первушки лежали тихо, иногда кидая в мою сторону неодобрительные взгляды. Кажется, они уже смирились со своей новой судьбой, да ещё и меня теперь осуждали, что смею брыкаться.
Хвост вдруг встал и подошёл ко мне. Склонился, бесцеремонно перевернул меня и снова стал проверять узлы. Связан я был надёжно, верёвки были тугие, и у меня уже давно конечности занемели до больных иголочек под кожей, о чём я не преминул доложить:
— Путы надо бы ослаблять время от времени, — проворчал я, переворачиваясь на бок, чтоб лучше видеть зверя, — Если вы, конечно, хотите доставить на рынок первушника с руками и ногами. За калек, говорят, плохо платят.
Одноглазый хмыкнул и сел рядом. Достал нож и, покосившись на меня, стал кончиком ковырять грязь под ногтями.
— Не пойму, первуха ты драная… Как тебя поймали, так у меня чутьё с ума сходит. Сколько живу, а такого у меня ещё не было. Кто ты?
Я не ответил. Не хватало ещё откровенничать со зверем, который на завтра уже продаст меня на рабском рынке. Или я его убью, дай только добраться до копья или лука. Лучше, конечно, до лука…
— Оракул этот ещё привязался, как немощь к нулю, — Хвост оскалился и, перехватив нож обратным хватом, воткнул его в незримого противника, — А может, просто кончить тебя, а? Первуха, как ты думаешь?
Я так же молча, исподлобья на него смотрел. Одноглазый выдержал мой взгляд и даже не стал давить своей мерой, хотя мог бы и припечатать для острастки. В нём чувствовался сильный дух.
— Я ведь и сам оракул, только запортаченный, — признался вдруг Хвост, — Скажем так, частенько Небо не слышал… Ну или слышал не совсем то, что надо. Да я всегда, с самого детства, слышал не то, что надо!
Одноглазый снова рассёк ножом воздух, а потом вдруг оказался совсем рядом. Лезвие чувствительно уткнулось мне в шею, и я ощутил, как по коже потекла капля крови.
— Почему я себе места не нахожу, а, первуха? Да кто ты такой, твою-то меру⁈ — процедил он сквозь зубы, — Кончить тебя, и делов-то… Слышишь, а? У меня нож!
Он вдруг убрал лезвие, потом перехватил меня пальцами за верёвки на груди и вздёрнул к себе. Хвост приблизил меня к своему лицу, чтобы прорычать:
— Я — зверь! Я вторая мера! Я мастер второй клык из стаи Юрких Песцов, ты слышишь?
Он как раз подтянул меня ещё ближе, и в этот момент я просто боднул его в нос. Точнее, попытался, потому что Песец вовремя отдёрнул лицо. Он знал! Даже зверь не может так быстро среагировать… Поэтому он и вправду знал!
Хвост тут же вскочил в полный рост, вздымая меня уже над землёй, и дрожащим голосом прошептал:
— Я — зверь! Ты слышишь, первушник ты грёбанный⁈ Я — вторая мера!
Кажется, моё суровое молчание просто выводило его из себя. Что ему надо-то от меня? Хочет увидеть страх в моих глазах? Да хрен тебе…
Хвост отпустил меня, и я шмякнулся в траву. Ну, сволочь, припомню тебе!
— Не боишься, я вижу. Ни зверя не боишься, ни даже человека! Я ведь столько раз говорил слово «человек», а тебе наплевать, будто ты их на завтрак жрёшь! — Песец горячо зашептал, отчаянно жестикулируя, — Эти вон две, потаскушки зиккуратовские, и то, живут рядом со столицей, а человека чтят! Боятся!
Он присел на корточки, помахивая ножом возле моего лица. Потом вскинул голову и долго-долго молчал. Мне был виден лишь его подбородок.
Наконец, Хвост опустил голову и спросил шёпотом:
— Но почему я-то тебя боюсь, а, первуха? — он показал ножом на себя, — У меня поджилки трясутся… Я бы лучше к оракулу двинул тому хоть сейчас, чем с тобой тут ночью, в лесу. Что ж ты за загадка такая?
— Не по твоей мере загадка, — всё же ответил я, вдруг уцепившись за ниточку, которая всего пару минут назад казалась мне невозможной, — Я обещаю оставить вас всех в живых, Хвост…
Одноглазый криво усмехнулся. Посмотрел на меня, потом на нож в своей руке. В его глазах ясно читалось: одно движение, и этот первуха отбросит дух… Он — зверь, а я — первушник.
Он легко может убить меня, зверю это ничего не стоит. Но почему же ему так страшно делать это движение?
Хвост взялся за верёвку, посомневался пару секунд, потом разрезал. Освободил мне локти… Я кое-как с кряхтением сел, чувствуя, что тело плохо слушается, но повернулся, чтобы он освободил и руки. Через мгновение я уже растирал занемевшие запястья, а одноглазый растерянно смотрел на свои ладони и нож, зажатый в пальцах.