Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 41 из 63

Глава 34

Марина

Разговор после того, как ребёнок уснул, оказался гораздо страшнее, чем я ожидала. Не потому, что Артём давил. Не потому, что я боялась его вопросов. Хуже. Он оказался честным. А честность между людьми с нашей историей всегда действует как хирургия без наркоза: полезно, необходимо и очень больно.

Тимур уснул быстро, вымотанный насыщенным днём. Я посидела у его кровати дольше обычного, слушая ровное дыхание и собираясь с силами. Смешно, но материнство часто учит не только защищать ребёнка, а ещё и прятаться за него на лишние десять минут, когда не готова идти в собственную взрослую правду. Но оттягивать дальше было невозможно.

Артём ждал в гостиной. Не в кабинете, не в кухне, не в пространстве переговоров. В гостиной, где свет был мягче, а напряжение — почему-то только сильнее. Он не сидел, а стоял у окна, как делал всегда, когда внутри у него шла тяжёлая работа, а снаружи он хотел выглядеть предельно собранным.

— Я пришла, — сказала я.

— Вижу.

Я села первой. Не из слабости. Из тактики. Если бы осталась стоять, разговор вышел бы слишком похожим на ссору, а не на попытку спасти нас до того, как мы опять начнём друг друга ломать. Артём сел напротив. Не рядом. И за это я была ему благодарна.

— Давай без красивых вступлений, — начала я. — Мы поцеловались. Мы оба этого хотели. Мы оба не жалеем. Но если мы просто пойдём дальше по телу, не договорив головой, то опять кончим в руинах.

Он кивнул.

— Согласен.

— Мне нужно понимать, чего ты хочешь. Не в идеале. Не “когда-нибудь”. Сейчас.

Он не отвёл взгляд. И ответил сразу, без паузы на красивую формулировку:

— Я хочу, чтобы ты была со мной. Не как временная мать моего сына в безопасном доме. Не как женщина, которую я трогаю ночью, а днём мы делаем вид, что ничего не было. Со мной. По-настоящему. Но я не хочу тащить тебя туда силой.

Я слушала и чувствовала, как внутри одновременно поднимается тепло и паника. Вот именно этого я и боялась. Не мимолётной близости. Не сорванного поцелуя. А серьёзности. Потому что серьёзность требует ответа, а я не была уверена, что умею его дать без самопредательства.

— А если я не готова так быстро? — спросила я.

— Тогда не буду делать вид, что меня это устраивает, — сказал он. — Но и ломать тебя не стану.

Господи, какой взрослый, какой правильный, какой невыносимый ответ.

— А если я хочу тебя, но боюсь тебя любить? — спросила я тише.

— Тогда мы хотя бы честно называем вещи, — ответил Артём. — И не строим из себя людей, которых просто случайно потянуло.

Вот так. Никаких лазеек. Никаких удобных полутонов. Только правда, которую очень трудно обходить.

Я посмотрела в сторону лестницы, наверх, туда, где спал наш сын. Потом снова на мужчину напротив.

— Мне страшно не только за себя, — сказала я. — Если мы снова сойдёмся, а потом опять развалимся, Тимур увидит слишком много.

— Тогда давай не разваливаться старым способом, — произнёс Артём. — Сразу говори, когда тебе тесно. Когда я давлю. Когда ты начинаешь уходить в молчание. Я тоже буду говорить. Не после катастрофы. До.

— Это звучит почти как терапия.

— Мне плевать, как это звучит, если это работает.

Я невольно усмехнулась. Вот он весь: даже в эмоциональном разговоре остаётся человеком конструкции и результата. И почему-то именно сейчас это не раздражало. Наоборот. Успокаивало.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда мои условия.

— Давай.

— Первое: ничего физического, пока мы не поймём, что можем быть рядом не только на притяжении и страхе потерять.

Он слушал очень внимательно. Без тени обиды.

— Второе: ты не называешь меня своей женщиной, пока я сама этого не захочу.

Короткая пауза. Потом он кивнул.

— Третье: если нас начинает нести в старые роли, мы останавливаемся, даже если это бесит.

— Принято.

— И четвёртое… — я сглотнула. — Если вдруг ты поймёшь, что всё это тебе нужно только потому, что рядом сын и у тебя включился комплекс “вернуть семью”, ты скажешь мне сразу. Я не переживу ещё одну подмену любви функцией.

Вот тут он замолчал. Надолго. И я уже испугалась, что попала в самую больную точку. Но когда Артём заговорил, голос у него был очень низкий и очень серьёзный.

— Послушай меня внимательно. Если бы дело было только в сыне, я бы выстроил с тобой корректное родительство. Жёстко, но корректно. И не смотрел бы на тебя так, как смотрю. Не сходил бы с ума от одного твоего присутствия в доме. Не ревновал бы к идиоту-фотографу. Не помнил бы тебя так, как помню. Сын — это причина, по которой я вернулся в твою жизнь. Ты — причина, по которой мне теперь мало просто быть рядом как отцу.

После таких слов хорошие женщины, наверное, умеют держать лицо. Я — нет. Потому что это было не признание в духе “я всё ещё тебя люблю” из дешёвых романов. Хуже. Точнее. Опаснее. Он не давил чувством. Он просто называл масштаб.

Я провела ладонью по лицу и тихо сказала:

— Ненавижу, что ты умеешь говорить именно так.

— Я не умею. Это с тобой только так и работает.

Тишина легла между нами не как стена, а как усталое, почти мирное понимание. Наконец я поднялась.

— Тогда пробуем, — сказала я.

Он тоже встал.

— Что именно?

— Не врать. Не бежать. Не сгорать сразу.

— Это уже очень много, Марина.

— Не радуйся раньше времени.

— Я не радуюсь, — ответил Артём. — Я впервые за долгое время не чувствую, что мы идём вслепую.

И вот в эту секунду домофон коротко щёлкнул в прихожей.

Мы оба замерли.

Ночной звонок в доме, где последние дни пахнет угрозой, — это не просто звук. Это выстрел по нервной системе.

Артём двинулся первым. Уже без всякой интимности на лице. Собранный, резкий, весь в той мужской готовности, от которой в мирные времена спорят, а в опасные — выдыхают.

— Наверх, к Тимуру, — сказал он.

— Артём—

— Сейчас.

Я не спорила. Побежала.

---