Страница 41 из 63
Глава 34
Марина
Разговор после того, как ребёнок уснул, оказался гораздо страшнее, чем я ожидала. Не потому, что Артём давил. Не потому, что я боялась его вопросов. Хуже. Он оказался честным. А честность между людьми с нашей историей всегда действует как хирургия без наркоза: полезно, необходимо и очень больно.
Тимур уснул быстро, вымотанный насыщенным днём. Я посидела у его кровати дольше обычного, слушая ровное дыхание и собираясь с силами. Смешно, но материнство часто учит не только защищать ребёнка, а ещё и прятаться за него на лишние десять минут, когда не готова идти в собственную взрослую правду. Но оттягивать дальше было невозможно.
Артём ждал в гостиной. Не в кабинете, не в кухне, не в пространстве переговоров. В гостиной, где свет был мягче, а напряжение — почему-то только сильнее. Он не сидел, а стоял у окна, как делал всегда, когда внутри у него шла тяжёлая работа, а снаружи он хотел выглядеть предельно собранным.
— Я пришла, — сказала я.
— Вижу.
Я села первой. Не из слабости. Из тактики. Если бы осталась стоять, разговор вышел бы слишком похожим на ссору, а не на попытку спасти нас до того, как мы опять начнём друг друга ломать. Артём сел напротив. Не рядом. И за это я была ему благодарна.
— Давай без красивых вступлений, — начала я. — Мы поцеловались. Мы оба этого хотели. Мы оба не жалеем. Но если мы просто пойдём дальше по телу, не договорив головой, то опять кончим в руинах.
Он кивнул.
— Согласен.
— Мне нужно понимать, чего ты хочешь. Не в идеале. Не “когда-нибудь”. Сейчас.
Он не отвёл взгляд. И ответил сразу, без паузы на красивую формулировку:
— Я хочу, чтобы ты была со мной. Не как временная мать моего сына в безопасном доме. Не как женщина, которую я трогаю ночью, а днём мы делаем вид, что ничего не было. Со мной. По-настоящему. Но я не хочу тащить тебя туда силой.
Я слушала и чувствовала, как внутри одновременно поднимается тепло и паника. Вот именно этого я и боялась. Не мимолётной близости. Не сорванного поцелуя. А серьёзности. Потому что серьёзность требует ответа, а я не была уверена, что умею его дать без самопредательства.
— А если я не готова так быстро? — спросила я.
— Тогда не буду делать вид, что меня это устраивает, — сказал он. — Но и ломать тебя не стану.
Господи, какой взрослый, какой правильный, какой невыносимый ответ.
— А если я хочу тебя, но боюсь тебя любить? — спросила я тише.
— Тогда мы хотя бы честно называем вещи, — ответил Артём. — И не строим из себя людей, которых просто случайно потянуло.
Вот так. Никаких лазеек. Никаких удобных полутонов. Только правда, которую очень трудно обходить.
Я посмотрела в сторону лестницы, наверх, туда, где спал наш сын. Потом снова на мужчину напротив.
— Мне страшно не только за себя, — сказала я. — Если мы снова сойдёмся, а потом опять развалимся, Тимур увидит слишком много.
— Тогда давай не разваливаться старым способом, — произнёс Артём. — Сразу говори, когда тебе тесно. Когда я давлю. Когда ты начинаешь уходить в молчание. Я тоже буду говорить. Не после катастрофы. До.
— Это звучит почти как терапия.
— Мне плевать, как это звучит, если это работает.
Я невольно усмехнулась. Вот он весь: даже в эмоциональном разговоре остаётся человеком конструкции и результата. И почему-то именно сейчас это не раздражало. Наоборот. Успокаивало.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда мои условия.
— Давай.
— Первое: ничего физического, пока мы не поймём, что можем быть рядом не только на притяжении и страхе потерять.
Он слушал очень внимательно. Без тени обиды.
— Второе: ты не называешь меня своей женщиной, пока я сама этого не захочу.
Короткая пауза. Потом он кивнул.
— Третье: если нас начинает нести в старые роли, мы останавливаемся, даже если это бесит.
— Принято.
— И четвёртое… — я сглотнула. — Если вдруг ты поймёшь, что всё это тебе нужно только потому, что рядом сын и у тебя включился комплекс “вернуть семью”, ты скажешь мне сразу. Я не переживу ещё одну подмену любви функцией.
Вот тут он замолчал. Надолго. И я уже испугалась, что попала в самую больную точку. Но когда Артём заговорил, голос у него был очень низкий и очень серьёзный.
— Послушай меня внимательно. Если бы дело было только в сыне, я бы выстроил с тобой корректное родительство. Жёстко, но корректно. И не смотрел бы на тебя так, как смотрю. Не сходил бы с ума от одного твоего присутствия в доме. Не ревновал бы к идиоту-фотографу. Не помнил бы тебя так, как помню. Сын — это причина, по которой я вернулся в твою жизнь. Ты — причина, по которой мне теперь мало просто быть рядом как отцу.
После таких слов хорошие женщины, наверное, умеют держать лицо. Я — нет. Потому что это было не признание в духе “я всё ещё тебя люблю” из дешёвых романов. Хуже. Точнее. Опаснее. Он не давил чувством. Он просто называл масштаб.
Я провела ладонью по лицу и тихо сказала:
— Ненавижу, что ты умеешь говорить именно так.
— Я не умею. Это с тобой только так и работает.
Тишина легла между нами не как стена, а как усталое, почти мирное понимание. Наконец я поднялась.
— Тогда пробуем, — сказала я.
Он тоже встал.
— Что именно?
— Не врать. Не бежать. Не сгорать сразу.
— Это уже очень много, Марина.
— Не радуйся раньше времени.
— Я не радуюсь, — ответил Артём. — Я впервые за долгое время не чувствую, что мы идём вслепую.
И вот в эту секунду домофон коротко щёлкнул в прихожей.
Мы оба замерли.
Ночной звонок в доме, где последние дни пахнет угрозой, — это не просто звук. Это выстрел по нервной системе.
Артём двинулся первым. Уже без всякой интимности на лице. Собранный, резкий, весь в той мужской готовности, от которой в мирные времена спорят, а в опасные — выдыхают.
— Наверх, к Тимуру, — сказал он.
— Артём—
— Сейчас.
Я не спорила. Побежала.
---