Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 32 из 63

Глава 27

Артём

Когда сильная женщина начинает дрожать у тебя в руках, это не вызывает мужского торжества. Если вызывает — ты кретин. У меня не вызвало ничего, кроме очень тихой, очень злой нежности. Я держал Марину, чувствуя, как она наконец перестаёт бороться хотя бы с собственным телом, и понимал простую вещь: шесть лет она не просто жила без меня. Она шесть лет не имела права развалиться. Ни на день. Ни на час. Потому что рядом был ребёнок, а вокруг — жизнь, которая не собиралась делать скидку на её боль.

Я гладил её по спине медленно, ровно, не сдвигая объятие ни на миллиметр в сторону того, чего хотелось мне как мужчине. Это было трудно. Почти мучительно. Марина прижималась ко мне не страстью — доверием. Редким, выстраданным, опасно драгоценным. И если бы я сейчас спутал одно с другим, то потерял бы куда больше, чем шанс на близость.

— Всё, — сказал я тихо, когда почувствовал, что её дыхание начинает выравниваться. — Я рядом.

Она усмехнулась сквозь усталость, не отстраняясь.

— Ненавижу, когда ты говоришь такие вещи.

— Почему?

— Потому что мне сразу хочется тебе поверить.

Я прикрыл глаза. Вот за это прошлое и надо было бить нас обоих. За то, что столько всего настоящего мы когда-то умудрились утопить в гордости, страхе и чужих обстоятельствах.

— Тогда поверь, — ответил я. — Хотя бы в этом.

Она молчала. Потом чуть отодвинулась, чтобы посмотреть мне в лицо. Глаза у неё были уставшие, чуть влажные, злые на саму себя за эту слабость — и до невозможности красивые. Господи, как же я скучал по ней. Не по телу даже. По самой этой женщине целиком: нервной, сильной, трудной, живой.

— Ты сейчас очень опасный, — сказала Марина тихо.

— Потому что обнимаю тебя?

— Потому что в такие минуты я почти забываю, почему от тебя ушла.

Это было бы больно, если бы не было так честно. Я кивнул.

— А я в такие минуты особенно хорошо понимаю, почему тебя не отпустил до конца.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга слишком прямо. Именно так и начинаются ошибки, о которых потом не жалеют только в первую ночь. Я видел, как у неё дрогнули губы, как взгляд невольно опустился на мой рот, как тело, ещё секунду назад искавшее опору, начинает вспоминать другое. У меня самого кровь уже шла тяжелее, горячее, слишком живо.

И в этот момент в дверь снаружи ударили маленькие кулаки.

— Мам! Я построил башню, но она подозрительная!

Мы оба отпрянули друг от друга почти одновременно. Я хрипло выдохнул и на секунду запрокинул голову, сдерживая смех. Марина закрыла лицо ладонью.

— Нас спас ребёнок, — сказала она.

— Уже второй раз за два дня.

— Это оскорбительно.

— Это дисциплинирует.

Она посмотрела на меня сквозь пальцы, и я впервые за весь этот безумный период увидел в её лице не только страх или усталость, но и живую, тёплую женскую смешливость. Почти забытую. Почти юную. От неё у меня внутри сдвинулось что-то ещё.

— Иди к своему инженеру, — сказал я. — А я пока проверю периметр ещё раз.

Марина опустила руки.

— Артём.

— Что?

— Не лезь в тёмное один только потому, что злишься.

Я усмехнулся.

— Это сейчас было “береги себя”?

— Это сейчас было “не делай из меня вдову раньше срока”, — отрезала она.

Вот. Вот за такие фразы я бы, наверное, и в ад за ней ещё раз зашёл без вопросов.

— Принял, — сказал я.

Я действительно проверил дом, охрану, камеры, сообщения от Игоря, ворота, маршруты. Не потому, что не доверял людям. Потому что после появления Серова внутренний зверь во мне ещё не лег. И не ляжет, пока я не буду уверен, что опасность хотя бы отодвинута. Но, обходя первый этаж, я всё время чувствовал другое — след её тела в моих руках. Её дрожь. Её выдох мне в шею. Не сексуально даже сначала. Ближе. Глубже. Опаснее.

Поздно вечером, когда Тимур наконец уснул, Марина спустилась в кухню в халате, с мокрыми после душа волосами. И я понял: вселенная явно решила проверить на прочность все наши дневные правила.

— Он уснул, — сказала она.

— Это хорошая новость.

— Для кого как.

Я поднял бровь.

— Всё ещё подозрительная башня?

— Нет. Подозрительная тишина.

Мы замолчали. Я стоял у раковины с кружкой в руках. Она — у кухонного острова, на расстоянии нескольких шагов. И эти шаги снова ощущались как тонкая, почти издевательская величина. Достаточно близко, чтобы помнить, как было. Достаточно далеко, чтобы не иметь права повторять без решения.

— Спасибо, что тогда остановился, — сказала Марина.

Я понял не сразу.

— В спальне?

Она кивнула.

— И за то, что не воспользовался тем, что мне было страшно.

Меня это даже задело. Не на неё. На сам факт, что такой вариант вообще мог стоять в её внутреннем списке рисков рядом со мной.

— Я не тот мужчина, который трогает женщину, когда она сломана, — сказал я ровно.

— Я знаю.

— Тогда почему так говоришь?

Она посмотрела мне в глаза устало и прямо.

— Потому что именно от тебя мне страшнее всего хотеть не в тот момент.

И всё. Честнее уже некуда.

Я поставил кружку на столешницу. Медленно. Потому что иначе можно было не удержать движение.

— Мне тоже, — ответил я.

---