Страница 12 из 63
Глава 11
Марина
Есть моменты, в которых женщина понимает: назад к прежней схеме уже не вернуться. Не потому, что “так решили”. Не потому, что бумаги, тесты и взрослые разговоры всё формализовали. А потому, что реальность вдруг становится зрительной, почти осязаемой. Я увидела Артёма рядом со спящим Тимуром — большого, сдержанного, страшно собранного мужчину, который смотрел на моего сына так, будто перед ним лежало не просто дитя, а целый кусок собственной жизни, вырванный и внезапно возвращённый — и что-то во мне тихо, без шума, оборвалось. Точнее, перестало держаться на прежнем упрямстве. Можно сколько угодно спорить, злиться, доказывать, что я справлялась одна. Но вот эта сцена была сильнее моих аргументов.
Артём не тронул Тимура. Даже не присел на край дивана, чтобы не качнуть матрас. Просто встал рядом, опустил взгляд и застыл. Я следила за ним с порога и вдруг поймала то, чего раньше не замечала или не хотела замечать: его бережность никогда не была слабостью. Она просто редко успевала пробиться через силу. Когда у него внутри включалось настоящее чувство, он становился не мягким — точным. Очень осторожным. Почти пугающе осторожным. И это выбивало из меня воздух сильнее, чем любой нажим.
— Температура спадёт к ночи, — сказала я тихо, больше чтобы нарушить напряжение, чем потому, что ему действительно нужны были новости от педиатра. — Врач сказал, обычный вирус.
— Он часто болеет? — так же тихо спросил Артём, не отрывая взгляда от сына.
— В сезон — бывает. Ничего серьёзного.
— Кто сидит с ним, когда ты работаешь?
Вопрос простой. Но за ним сразу потянулась вся та жизнь, которую он не видел. Няни на пару часов. Соседка-студентка. Лида. Переезды. Съёмки с ребёнком на руках, когда не с кем оставить. Ночи за компьютером, пока сын спит. Утренние истерики, когда нужно успеть везде и сразу. Детские утренники, на которые ты прибегаешь, запыхавшись, с камерой на шее и чувством, что всюду немного опаздываешь. Не трагедия. Просто обычная женская жизнь без роскоши иметь вторую опору.
— По-разному, — ответила я. — Как получается.
Он наконец повернулся ко мне. И вот лучше бы не поворачивался. Потому что в его глазах было столько всего — ярость, жалость, вина, вопрос, — что меня будто швырнуло назад на годы. На те самые минуты, когда мы ещё умели смотреть друг на друга не через броню, а прямо в нерв.
— Ты хоть раз просила помощи? — спросил он.
— У кого? У тебя? — я усмехнулась безрадостно. — Привет, Артём. Это снова я. Помнишь, та самая, что ушла, хлопнув дверью? Тут такое дело, у нас общий ребёнок, которому уже три года. Не хочешь подключиться?
Он дёрнул щекой. Попала. Не специально. Просто слишком устала сглаживать правду.
— Не надо из этого делать цирк, — сказал он.
— А что мне делать? Красиво признать, что я была не права? Да, была. Дальше что? Назад отмотать? Тебе вернуть первые шаги, первые слова, первые болезни?
— Я не этого хочу.
— А чего? Скажи мне честно, чего ты сейчас хочешь, Артём. Потому что “быть рядом” — это красивые слова. А в реальности рядом — это не только покупать лекарства и смотреть на спящего ребёнка так, что у меня самой сердце выворачивается. Рядом — это перестроить жизнь. Не эпизодически. Не на эмоции. Постоянно.
Он сделал шаг ко мне. Медленный, тяжёлый. Я не отступила. Наверное, из гордости. Наверное, из глупости. Наверное, потому что даже сейчас, уставшая, взвинченная, растрёпанная, я слишком остро чувствовала его близость и злилась на себя за это.
— Я хочу быть его отцом, — сказал он. — Не гостем. Не дядей с подарками. Не человеком “иногда”. Отцом. Настолько, насколько это вообще возможно после твоего молчания.
Вот. Наконец. Суть без кружев. И от этой прямоты мне стало и легче, и хуже одновременно. Потому что в ней не было фальши. Ни капли. Он не играл в благородство. Не изображал великодушие. Не просил у судьбы красивого второго шанса. Он обозначал намерение как взрослый мужчина, который понял цену промедления.
Я отвернулась, подошла к окну и упёрлась лбом в прохладное стекло. За ним шёл мелкий дождь. Машины шуршали по мокрой дороге, и всё вокруг выглядело мучительно обычным. Город жил, будто ничего не случилось. А у меня внутри рушилась и перестраивалась целая система координат. Проблема не в том, что я не верила Артёму. Проблема в том, что верила слишком хорошо. Он действительно способен войти в жизнь Тимура по-настоящему. И если войдёт, то уже не выйдет. А если однажды всё же сорвётся? Если между нами снова начнётся привычная война сильных характеров? Если Тимур успеет прикипеть, а потом мы опять разнесём друг друга в клочья? Я знала цену взрослым ошибкам. Их платят дети.
— Я боюсь, — сказала я неожиданно для самой себя.
Тишина за спиной изменилась. Артём не сразу ответил. Наверное, потому что редко слышал от меня такую честность без шипов.
— Чего именно? — спросил он.
Я медленно повернулась. Раз уж дошли до этой точки, стоило хотя бы раз назвать всё своими именами.
— Того, что ты станешь для него целым миром, — ответила я. — А потом что-нибудь между нами опять сломается, и этот мир треснет у него под ногами.
Он смотрел так пристально, что я едва выдержала. Потом тихо, без нажима, без позы, сказал:
— Между мной и им больше ничего не сломается. Даже если с тобой мы опять перегрызёмся до крови.
Странно, но именно в этот момент я поняла: он не врёт. Всё остальное между нами — да, может болеть, путаться, рваться. Но в том, что касается ребёнка, Артём уже не отступит. Это и пугало. И впервые за долгое время давало очень тонкое, почти болезненное ощущение, похожее на опору.