Страница 28 из 78
С этих слов обычно и начинаются самые сильные загулы. Пиво англичане выпили для разминки, продолжили вином, а после калифорнийской огненной воды полезли доказывать, что русская водка слаба. Через час они пели. Через два один матрос стоял на столе и клялся, будто лично спас Нельсона при Абукире. Сам Нельсон о таком счастье наверняка не подозревал.
Филлипс пригубил вино и больше к выпивке не притронулся. Я тоже растягивал одну кружку, разбавляя её водой, поскольку кому-то следовало помнить, ради чего устроено веселье. Сукин исчез ещё раньше, это был не его праздник, да и со спиртным он обходился предельно аккуратно.
К полуночи англичане перестали различать национальные флаги. Самых шумных уложили прямо на палубе, остальных Ефимка с матросами растащили по местам. Шлюпка так и осталась на талях.
На рассвете меня разбудил крик. «Свифт» уже проходил между мысами. Ветер наполнил его паруса, за кормой белела ровная полоса, и до британского флага было уже не меньше полумили. Двое наших гостей, каким-то чудом добравшихся до борта, прыгнули в воду прежде, чем вахтенные успели схватить их за рубахи.
Первые сажени они прошли бодро. Потом один нахлебался воды, второй попытался его удержать, и оба начали тонуть, чего и следовало ожидать от людей, накануне неумеренно употреблявших смесь пива, вина и водки.
— Шлюпку на воду! — рявкнул шкипер.
Русские гребцы сняли беглецов с воды, когда бриг уже скрылся за мысом. Одного пришлось перевернуть животом через банку, второго откачали быстрее. Англичане смотрели с палубы молча. Смеяться над товарищами хотелось, но каждый понимал, что сам мог оказаться рядом.
Филлипс дождался, пока спасённых унесут вниз, и подошёл ко мне с запечатанным конвертом. Мундир на нём был вчерашний, зато сам лейтенант держался прямо и говорил без дрожи.
— Сэр, вы передадите моё письмо с рапортом для коммодора Фрейзера?
— Если встречу коммодора, британского чиновника или иного человека, способного доставить ему почту.
— Этого довольно!
Он отдал конверт и больше не сказал ни слова.
К Камеамеа мы отправились поздним утром. Сначала король встретил меня тепло, как старого приятеля: рукопожатие «в четыре руки», приобнял, похвалил за то, что я держу слово и пригласил попозже вместе покататься на досках. Однако вся эта теплота была адресована лично мне.
Делегацию же по торговым вопросам он принял достаточно официально возле большого дома, стоявшего недалеко от берега. Европейские стулья здесь соседствовали с циновками, за спиной правителя держались вооружённые воины, а, Кабри, загоревший до цвета старой меди, переводил с французского и обратно. Не то, чтобы это было особенно нужно, что-то я понимал без переводчика, рядом были жёны и Архипыч, которые понимали почти всё, сказанное гавайцами. Да и Янг торчал по правую руку от монарха, готовый, если что, помочь с переводом или выдать комментарий.
Камеамеа детально расспросил, откуда пришло судно, куда пойдёт дальше и что русские собираются получить на его островах, тем самым показывая, что дружба дружбой, а дело — делом.
Начал я с саженцев апельсина. Их доставили в кадках, обвязанных мокрой тканью; после дороги деревца выглядели потрёпанными, но живыми. Я успел объяснить, как хорошо они росли в Калифорнии, когда король коротко приказал что-то мальчишке у дома. Через несколько минут тот вернулся с двумя свежими апельсинами.
Янг кашлянул в кулак.
— Его величество благодарит за дар. Однако такие деревья на острове уже есть.
Прекрасно. Я пересёк половину океана, чтобы подарить гавайскому королю то, что растёт в его саду. Но отступать было поздно, да и не в моих привычках!
— Эти саженцы из Калифорнии, — объявил я. — Другой сорт. Посадите рядом и сравните, какие дадут больше плодов.
Камеамеа задал несколько вопросов о поливе и уходе, после чего велел унести кадки. Не восторг, зато подарок приняли не из вежливости. Уже хорошо.
Следующий номер требовал льда. Ефимка привёз небольшой обёрнутый войлоком ящик, Кабри перевел мою просьбу выжать сок из местных апельсинов, а сам я плеснул в чашу водки. Когда туда опустили расколотый лёд, по стенкам выступила влага.
Камеамеа выпил осторожно, подержал холодный напиток во рту и попросил ещё. Потом приложил ладонь к оставшемуся куску и спросил, сколько такого товара на корабле.
Вот теперь мы заговорили о деле. Северцев назвал количество бочек, поправив меня, когда я попытался округлить в выгодную сторону. Король предложил снизить прежнюю цену в несколько раз, упирая на то, что лёд постепенно становится привычным, а сандала остаётся всё меньше. Янг при этом отчего-то скривился, будто вспомнив нечто неприятное, но пояснять не стал.
Постепенно мы сошлись в цене, и часть льда ещё до вечера ушла в ледники на берегу. В трюме освобождалось место, а я впервые порадовался тому, что наш товар имеет полезную привычку исчезать.
Камеамеа, однако, ждал от меня «изюминки». Что ж, настала пора презентовать наш музыкальный подарок. Ефимка взял гитару, я — маленький инструмент, изготовленный корабельным плотником. После короткой настройки мы сыграли простейший мотив. Новая гитара звенела чуть резче, чем на корабле, зато ритм держала уверенно. Слова я подбирал на ходу, но первую строку приготовил заранее:
— Мы — гавайские гитары…
Ефимка едва не сбился, однако продолжил. Воины стали отбивать ладонями ритм, женщины подхватили напев без слов, и через минуту наш незатейливый мотив уже звучал громче обеих гитар.
Король потребовал инструмент. Сначала провёл пальцем по резным рыбкам, затем повторил показанный аккорд. Получилось плохо. Камеамеа нахмурился, попробовал снова и на этот раз добился чистого звука.
— Подарок, — сказал я на местном наречии, а дальше продолжил через переводчика. — Ваши мастера смогут делать такие сами. Корпус меньше, струн немного, для песни и танца громкости хватает.
В моём времени эта штука появилась здесь гораздо позже и называлась укулеле. Сейчас я торжественно вручил королю первый грубый образец, понятия не имея, во что он превратится. Но если через несколько лет на всех островах начнут звенеть маленькие гитары, свою долю исторической славы я заберу обязательно.