Страница 10 из 78
Получалось, надо признать, неплохо. В разгар торжества без всяких церемоний заявился губернатор Арильяга. Он оказался невысоким, сухощавым грандом с длинным носом. Черные, внимательные глаза выдавали человека, которому по должности ежедневно лгут. Губернатор принял мой поклон и поздравил с днём рождения, после чего начал отслеживать, кто держится рядом с русскими, кто тяготеет к нему и его свите, а кто — к Аргуэльо или дону Диего. Особое внимание доставалось офицерам, слишком горячо пившим за моё здоровье. Он работал даже на празднике и с бокалом в руке.
Черныш, которому совершенно не было дела до большой политики, подошёл к нему и без всякого смущения положил морду на колено. Арильяга почесал пса между ушами.
— Мне уже рассказывали о нём, — произнёс он. — Очень умный пёс.
Черныш благосклонно махнул хвостом. Похвалу представителя короны он принял как должное.
После первой перемены блюд я взял гитару. Играл недолго и без особых претензий, больше для своих, чем для гостей. Однако одна из дам попросила ещё песню, затем другая, и вскоре даже суровые офицеры начали отбивать ладонями ритм.
Какой-то молодой кабальеро из губернаторской свиты, до этого безуспешно пытавшийся привлечь внимание дам, негромко, но вполне отчётливо заметил:
— Настоящие кабальеро не развлекают гостей игрой на гитаре!
Я положил ладонь на струны. Внутри меня коммерсант Поплавский печально вздохнул, предвидя совершенно ненужный скандал. Граф Федька, напротив, мгновенно оживился и уже выбирал, чем удобнее разбить собеседнику нос — гитарой или голыми руками.
Арильяга не дал победить ни одному.
— Я уверен, что граф Толстой — истинный кабальеро и пример для многих! — сказал он достаточно громко, чтобы услышали ближайшие столы.
Молодой человек побледнел, поклонился мне и пробормотал извинение. Я ответил таким же поклоном, хотя с некоторым сожалением. Хорошая гитара уцелела, но воспитательная работа с губернаторской молодёжью так и осталась незавершённой.
Настал черёд учёных. Светильники во дворе на несколько мгновений притушили. В жаровни одну за другой полетели приготовленные смеси, и огонь вдруг стал жёлтым, затем зелёным, потом густо-красным. По стенам заметались цветные отблески. Дамы ахнули, даже офицеры и слуги на минуту забыли о своих делах.
— Это феноменально! — вырвалось у Арильяги.
Он тут же взял себя в руки, однако смотрел на учёных уже с новым вниманием. Теперь перед ним были люди, способные заставить привычные вещи вести себя непривычным образом.
Когда обычный свет вернули, губернатор сам предложил пересесть подальше от музыки. Мы устроились у края галереи: Арильяга, Аргуэльо и я. Дон Диего сперва остался с гостями, но я знал, что очень скоро его пригласят.
— Итак, граф, — начал губернатор, поставив бокал на низкий столик. — Расскажите, что именно вы строите на севере.
— Хозяйственный двор со складами и жильём для работников.
— Обнесённые частоколом.
— В тех местах случаются нападения. Хороший хозяин запирает дверь, даже если не объявляет дом крепостью.
— Сколько у вас людей?
Я назвал точное число, не прибавляя и не убавляя. Лгать о том, что можно пересчитать при первом осмотре, — занятие для начинающих.
— Оружие?
— Обычные ружья промышленных и корабельное оружие на судах.
— Пушки на берегу?
— Нет.
— Пока нет! — поправил Арильяга.
— Так пока и не требуется!
Губернатор чуть прищурился. Ответ ему не понравился, но прямой угрозы в нём не было.
Дальше пошли расспросы о северной стройке и наших поездках вдоль побережья. Арильягу интересовало всё, что делало эту затею похожей на постоянное поселение: от припасов на задержавшихся судах до найма индейцев. Жалобу Эстебана он не доставал и имени его не произносил, просто один за другим выкладывал на стол перечисленные в ней обстоятельства. Если под определённым углом описать любое предприятие, оно немедленно начинает походить на заговор.
— На каком основании вы договариваетесь с племенами? — спросил он наконец.
— На основании взаимной выгоды. Они дают лес и работников, мы платим товарами и обеспечиваем порядок возле своих построек.
— Вы называете их своей территорией?
— Я называю своим местом тот участок, где стоят мои люди и лежат мои припасы. Сами вожди понимают это по-своему. Мы не просим их читать европейские трактаты о собственности.
— Однако ставите знаки и караулы.
— Разумеется. Иначе первый же вор объяснит нам, что чужого имущества в природе не существует.
Аргуэльо кашлянул, пряча улыбку. Арильяга не улыбнулся.
— Сегодня иностранцы просят хлеба и леса, — произнёс он. — Завтра ставят пушки под своим флагом, и бухта уже якобы их. Англичане делали это в других местах. Бостонцы поступят так же, едва почувствуют слабость. Испания не может позволить каждому русскому купцу основывать владения на её берегах.
— Я — не купец!
— Тем хуже. Вы русский граф и офицер; к тому же владеете вооружёнными судами.
Сильный ход. Возразить было трудно, да и незачем.
— Тогда позвольте пригласить дона Диего, — предложил я. — Потому что предприятие, о котором мы говорим, принадлежит ему.
Арильяга впервые за разговор усмехнулся.
— Вот как?
— Именно так!
Диего подошёл. Думаю, последние несколько минут он не слышал ни одного слова, сказанного ему другими гостями.
— Это ваше хозяйство? — спросил у него губернатор.
— Моё, Ваше Превосходительство. Я отвечаю за землю и постройки, хозяйством распоряжаюсь тоже я. Русские доставляют работников с инструментом и покупают часть припасов. Взамен получают долю прибыли и право снабжать свои суда.
— А если граф Толстой решит поднять над вашим домом русский флаг?
Дон Диего выдержал короткую паузу.
— Тогда договор закончится, и это место перестанет быть моим домом.
Ответ мне понравился. Наш номинал не изображал беспомощного дурака и не пытался отрицать очевидную зависимость от русских. Но он провёл черту, до которой был готов отвечать. Как ни странно, это только повышало его эффективность, теперь местная власть видела в нём не соломенное чучело, а человека с собственным интересом.
— Вы понимаете, дон Диего, что отвечать придётся вам? — уточнил губернатор. — Не графу, который на днях поднимет паруса. Вам — собственным имуществом. А если этого окажется мало, то и свободой.
Дон Диего, надо отдать ему должное, не дрогнул:
— Понимаю!