Страница 27 из 78
Единственное, что меня смущало, — это закатанные до локтей рукава клетчатой рубашки, где на коже были видны рисунки цветных татуировок. Девочкам, я уверена, эти художества нравится, но я часто проводила лето у бабки в деревне и там, видимо, чем-то заразилась, став старомодной как в средневековых романах. Не особенно люблю нательную живопись. Хотя у нас в универе почти все набивали рисунки то на попе, то на грудях с лопатками, а в общаге пацаны вообще рисовали, кто и где горазд.
Олег, тут же получающий милое прозвище «татушка», смотрит на меня несколько минут, потом, очнувшись, будто после медикаментозной комы, наконец-то со мной здоровается.
Слава богу, а то я начала подозревать, что в чём-то измазана.
— Чёт не ожидал, что ты окажешься такой хорошенькой. Аж растерялся. В последнее время мне одни крокодилы попадались. Уже и надежду потерял.
Улыбается, и улыбка у него белозубая, и глаза карие, красивые, почти как… Но нет, чуточку хуже. Всё вроде бы ладно и складно, но мне вдруг становится жутко обидно за всех баб тиндера. Тут же хочется выступить с речью о том, что вообще-то крокодилы довольно полезные для человека животные. Они расчищают водоемы от ила, удобряют воду и мордой своей длинной разбивают массивы растительности.
Ну вот какое он право имел звать девушек, ищущих с ним встречи, пусть даже они ему и несимпатичны, крокодилами? Железный чурбан никогда бы так не сделал. Вздыхаю, ругая себя. Конечно, ага, не сделал бы, только сразу бросил, как нашлось документальное подтверждение тому, что мы не родственники. Или мы сами от него уехали, ай, ладно… уже неважно. Потерев ладони, выпрямив спину и сев удобнее, я раскладываю столовые приборы.
Спокойно, Мария, спокойно. Улыбаюсь в ответ. Лучше больше помалкивать и быть милой. В прошлые разы ты уже продемонстрировала всё своё остроумие и осталась у разбитого корыта. Тёмного, потрескавшегося и склизкого. И в зеркале будущего стало чётко видно, как на пороге старой землянки сидит старуха Мария, подëрнутая плесенью и усыпанная морщинами. В одиночестве, естественно.
— В действительности самый неприглядный зверёк в мире — это мадагаскарский руконожка, — разворачиваю к нему телефон, демонстрируя пучеглазое серое создание с вытянутой мордочкой и паклей на голове.
— Ух, какая страшнючая зверушка. Теперь буду звать несимпатичных подруг руконожками, — хохочет «татушка».
Откашливаюсь в кулачок.
— Я сказала это не для того, чтобы обогатить твой словарный запас, а в защиту крокодилов.
— Ты типа Гринпис? — он резко начинает говорить, и я не успеваю вставить и слова. — О, вспомнил. Мы как-то в зоопарк с ребятами ходили, ну случайно вышло, вообще я не ходок в такие места, а тут приехал прямо под дом, ну и мои дружбаны меня затянули. И там обезьяна была двухметровая, она слюну пускала, и все ржали. Угарно, конечно, было. Я видюшку снял и гифку сделал. По всему офису гуляла. Ребята оценили. Потом покажу как-нибудь. Искать долго.
— Просто люблю читать всё обо всём, — отвечаю на его вопрос, явно с опозданием.
— А что смотришь? Я имею ввиду на компе, ну или по телику? — Запускает он ложку в тарелку с бульоном.
Первый раз вижу, чтобы мужчина в ресторане суп заказывал. Вечером.
— Ты не обращай на меня внимания. У меня своя система питания, — смеётся, заметив мой взгляд.
Немного стыдно за свой полуночный торт. И если он такой правильный, у него наверняка кубики-шмубики, а тут я с милым пузиком. Непроизвольно тяну свой свитер с жемчужным узором ниже. Почему-то рядом с хорошо сложенным Адону меня такие мысли не посещали, а тут — на тебе. Приплыли.
— У моей бывшей было три кошки. Честно, я не против животных и фоточки люблю разглядывать, но девчонки, тащащие всех подряд домой, — ну не моё это. Так что лучше скажи сразу.
— Не, я — нет, — качаю головой, и как-то уже неудобно есть жареный стейк с подливкой и гарниром.
Он, наверное, думает, что я обжора. И про телевизор уже забыл, что я там и как смотрю.
— Обычно я салат беру, но сегодня на работе таскала листья — участок убирала — и не успела пообедать, очень проголодалась, — зачем-то вру я, потому что неуютно: он весь такой правильный, как линейка с рисочками, а тут я со своей картошечкой фри и горчичкой.
— Ты же говорила, что работаешь нянечкой? — Он поднимает руку и подзывает официантку. — Эй, красавица, — подмигивает, — у вас хлеб безглютеновый или нет?
Мне неловко, он такой активный малый.
— Да, нянечкой, — отвечаю, не до конца понимая, слышит он меня или нет. Нам меняют хлебницу. — Как говорится: хлеб всему голова. Именно поэтому многие думают исключительно булками.
Пытаюсь пошутить, и в конце из меня вылетает идиотское «ха-ха», вот только Олег совсем не смеётся, даже наоборот, серьёзен как памятник, стоящий в центре площади. Давно стоящий, уже лет тридцать.
Не знаю, как себя вести, но, к счастью, меня спасает телефон. На экране незнакомый мне номер. Накрывает странным предчувствием. Хотя это могут быть навязчивые фрилансеры, но сердце всё равно бьется как у загнанного кролика.
— Алло.
— Нянечка?!
— Да, — услышав знакомый тембр, задыхаюсь, чувствуя, как в груди молотит ещё сильнее, словно рокочущий пулемет.
— Это Валерий Германович, — поясняет строгим голосом. — Узнал ваш номер у Петра.
* * *
— Мария! — звучит в трубке требовательный голос Адону.
— Да, Валерий Германович.
Боже, у меня, кажется, руки трясутся.
Встаю. Начинаю бездумно ходить между столиками, приложив телефон к уху.
Зачем-то нависаю над парочкой с букетом на столе — у них явно романтическое свидание, перемещаюсь дальше, пугая деда с бабулей в кучерявом парике. А тут, возможно, последнее свидание в жизни. Не знаю, как остановиться и куда себя деть. Только через пару минут замечаю удивлëнный взгляд моего спутника и ещё большую озадаченность в глазах других посетителей. В замешательстве сажусь на место. Люди поесть пришли, а я тут воздух сотрясаю. Мечусь по залу ресторана, как рой уховерток в ночь полнолуния.
— Мария, вы не заняты, сейчас можете говорить? — вопрошает хрипловатый баритон, и я кусаю в кровь губы, как дикарка из села Загадочка.
Могу ли я разговаривать со своим Железным чурбаном? Валерий это серьезно сейчас сказал?! Да я после того, что он вспомнил обо мне, всё могу! Даже песни орать в двенадцать ночи. Голышом, на морозе, под зданием прокуратуры и полиции! Мне. Позвонил. Он.