Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 50 из 81

Она смотрела, как он ест – воспитанный мальчик, научившийся скрывать свой голод. Но это – на глазах у других. А в постели он другой. И не думает постоянно, как те, что были до него: «Только бы получилось!» – не сосредоточивается лишь на своей драгоценной проблеме. Потому что у него еще не может не получиться… И он позволяет своим мыслям, своему телу принадлежать только Ольге.

Сжала его руку:

– Поедем ко мне. Доедай скорее.

Едва не подавившись, Макс уставился на нее, но через мгновение уже понял, запихал в рот остаток блина, рассмешив ее. Нашкодивший мальчишка пытается скрыть следы преступления. Ольге захотелось поцеловать его тут же, отгородившись от остальных посетителей французской блинной тем зеркальным экраном, который уже выручал ее. Пусть он воображаемый, но ей самой бы поверить, что они – невидимы.

Притянув Макса за шею одной рукой, она коснулась его губ, еще измазанных жиром, – не успел салфетку взять. Не ожидал. Она и сама не ожидала от себя такой безрассудности, всегда держала свои желания на коротком поводке. На людях – сама добропорядочность. Когда закрывалась дверь в спальню, что-то распахивалось в ней, прорывало плотину чувственности. Никаких отвлеченных разговоров, кроме одного – на языке движения, жестов.

Ольга научилась понимать этот язык так хорошо, что угадывала, кому из мужчин хотелось бы оказаться с ней наедине, едва входила в многолюдную комнату. Всегда вносила себя, как главное блюдо. И эта ее уверенность в своей всепобеждающей красоте (все чаще – преувеличенная) тотчас откликалась в мужчинах желанием. Иногда и в женщинах тоже. Пару раз ее уже пытались соблазнить те, кого Ольга принимала за новых подруг…

Его губы сперва растерянно замерли, только на секунду, потом отозвались с таким нетерпением, что стало страшновато: а вдруг он не сможет остановиться. Перед глазами мелькнули фотографии с первой полосы, кричащие заголовки: «Известная артистка занялась сексом прямо на столике кафе!», «Животная страсть Ольги Корниловой!» Что-то подобное она сама недавно видела о Брюсе Уиллисе и Дрю Бэрримор. Но им-то все можно там, на Голливудском холме…

Она выскользнула, откинулась на спинку стула.

– Господи, что я вытворяю!

– А что особенного? Ты надышалась воздухом Парижа. Он же пропитан любовью.

Она откликнулась насмешливо:

– Ты-то знаешь это наверняка!

– Я могу себе это представить. Ну что, пошли?

– В койку?

Он сразу съежился:

– Ну, зачем ты так?

– Это ты – так. По-деловому: ну что, пошли?

– Я имел в виду отсюда.

– Считаешь, я уже прошла адаптацию?

– Еще нет? Может, тебе русской водки выпить? А я поведу машину.

Неожиданно для себя Ольга задумалась:

– Водки? А почему бы и нет?

«Она поможет справиться с солнечным светом. Может, даже победит его…» Кликнув официантку, Ольга заказала сто пятьдесят граммов – хватит этого, чтобы вновь почувствовать себя молодой? Заметила внимательный взгляд Макса.

– Я не думал, что ты воспримешь это всерьез.

– Это моя беда, – вздохнула она. – Я все воспринимаю всерьез. Но ты не бойся этого. В твоем случае априори ясно, что между нами должна быть только легкость. Мы будем качаться с тобой на паутинке, невысоко над землей, чтобы можно было соскользнуть в любой момент.

У него болезненно напряглись скулы:

– Почему ты все время думаешь о том, что рано или поздно все кончится?

– Тебя должно было бы испугать, если б я начала подумывать о том, что это не кончится никогда.

Он скомкал салфетку, которой вытирал рот.

– Оля, я должен тебя предупредить…

Сердце замерло: вот оно. Сейчас он скажет то главное и единственное, что разом положит конец их отношениям. Прощание уже сегодня?

Она мужественно улыбнулась:

– Что такое?

– Тебе может позвонить моя мать.

Какое облегчение – и только-то?!

– Ты должна ее помнить… Людмила Хан. Теперь Кравцова, но ты, наверное, знаешь ее как Хан.

У нее опять слегка онемели губы:

– Людка Хан… Людка-китайка? Твоя мать?! Ты – сын моей одноклассницы?!

Макс беспомощно оглянулся:

– Тише.

– О боже, – простонала Ольга. – Вот это я вляпалась…

Оказавшуюся под рукой водку выпила залпом. Попыталась залить ужас.

– Людка-китайка, – повторил он. – Вы так ее звали?

– Что? Да… Извини, это ужасно звучит, наверное? В школе всем придумывали какие-то прозвища. – Опершись подбородком о руку, она вгляделась в его лицо. – Так вот откуда у тебя этот потрясающий росчерк глаз…

– Вообще-то она – кореянка, а не китаянка. А отец у меня русский, – пояснил Макс. – Во мне все перемешалось. Еще и бабушка – узбечка.

– С чьей стороны?

– С маминой.

– Точно, – вспомнила Ольга. – Такая яркая, полная женщина. Она одевалась не в национальное, но все равно чуть более броско, чем остальные. В красное, желтое. Мне нравилось. Она сразу выделялась изо всех. А Люда стеснялась выделяться.

Макс поморщился:

– Она и бабушки всегда стеснялась… Кричала, что она опять вырядилась, как попугай. Я как раз о ней вспомнил, когда Тарабыкин о попугае заговорил… Смешно.

– Бабушка жива?

– Умерла три года назад. Рак. Дед тоже умер от рака. У меня плохая наследственность.

– Зачем ты это сказал?

– Я не хочу детей. – Он смотрел, не моргая, будто гипнотизировал ее.

«Пытается внушить мне, что у нас есть будущее? Зачем ему это?» Теперь она крутила и комкала салфетку, загибала углы.

– Тем более всегда можно усыновить ребенка, если очень захочется.

– Где гарантия, что его наследственность окажется лучше? И потом, знаешь… Свой – это свой. – Ольга судорожно потерла виски. – С чего мы вообще заговорили о детях? Речь шла о твоей матери. Она собирается мне позвонить?

– Кто-то из знакомых видел нас с тобой, – с неохотой пояснил Макс. – Стукнули ей. Она, конечно, взбесилась.

– Еще бы!